Загадка Пушкина полностью

Скажем прямо, зачастую тут вовсе не вина заблудших исследователей с их порочными методами, а коренное свойство беспечной и поверхностной пушкинской лиры. Пушкиноведы находятся в плену достаточно наивного предположения, что стихотворные ребусы Пушкина составлены сознательно, с гениальным умыслом, а их разгадка в принципе возможна. Допустить что-либо иное они не в состоянии, ведь это станет грубым посягательством на колоссальный авторитет великого национального поэта. Никому не приходит в голову напрашивающийся вывод о том, что стихотворец попросту дал маху, а диаметрально противоположные толкования заложены в тексте лишь по авторскому недогляду.

Если в религиозной практике сотворение кумира греховно, то для научного подхода оно губительно.

Пушкин, при всей своей одаренности, все-таки был человеком. Как всякий человек, он мог ошибиться, допустить неточность или двусмысленность выражений. Такую возможность следует признать a priori и рассматривать наряду с прочими трактовками. А пока этого не произойдет, пушкиноведение обречено увязнуть в мертвой точке своего развития и беспомощно апеллировать к таким ненаучным фикциям, как «тайна Пушкина» или «загадка Пушкина»¹⁶⁹.

За деревьями не видно леса. Уже никого не удивляет, что пушкинские произведения можно трактовать и так, и сяк, что их можно тщетно разгадывать, как хитрую головоломку, а при этом десятки исследователей за долгие годы не могут прийти к единому мнению, какую же именно мысль хотел высказать поэт. Таково реальное положение вещей в пушкинистике, и оно требует наконец убедительного здравого разъяснения.

Самое печальное зрелище представляют собой даже не фиглярствующие конъюнктурщики разного пошиба, а исследователи, наделенные честностью и чутьем, движимые любовью к своему кумиру и ослепленные глубочайшим благоговением.

Вот, скажем, в статье «Пушкин и польза искусства» В. В. Вересаев тщательно разбирает странные, неудобопонятные места в пушкинских стихотворениях «Пророк» и «Памятник», после чего сокрушенно заявляет: «Пушкин — один из самых непонятных поэтов. „Ясный“, „прозрачный“ Пушкин… Эта кажущаяся ясность обманывает и не вызывает повелительного стремления вдуматься, углубиться в такие на вид легкие, в действительности же только обманно-прозрачные стихи»¹⁷⁰.

Не в силах разрубить пушкинские гордиевы узлы, туго сплетенные из благовидной фальши либо элементарной неряшливости, не распознав истинной подоплеки загадочных, одновременно и простых, и замутненных строк, Вересаев заканчивает статью так: «Пушкин настойчиво, — и в стихах, и в письмах, — твердил, что пишет он для себя, а печатает для денег. И это действительно было так: писал он для себя, потому что в творчестве для него было высшее и единственное счастье. И ему совсем было неважно, как будет понимать его стихи публика. Он, по-видимому, считал нужным доводить их лишь до той степени понятности, на которой они для него самого, для Пушкина, выражали то, что он хотел выразить. А поймут ли его другие, — до этого ему было мало дела»¹⁷¹ (курсив автора).

Поразительно, что в словах Вересаева не чувствуется ни грана естественной в данном случае укоризны. С блаженным восхищением созерцает он обитающего на недосягаемых духовных эмпиреях гения и признает за ним полное право наплевать на понимание скудоумных и ничтожных людишек. То есть автор подобострастно принимает ту самую «коленнопреклоненную позу», присущую большинству исследователей Пушкина, над которой он сам подтрунивал, называя ее «скучной и нецелесообразной»¹⁷².

Когда поэт берется за перо, им движет стремление как можно лучше выразить свои мысли и переживания, при неизменной надежде на понимание читателей. Делать Пушкина исключением из этого правила по меньшей мере странно. Тем более, на том лишь основании, что его стихи полны темных мест и породили уйму самых разноречивых истолкований.

Сколько бы Пушкин ни бравировал презрением к людям, он безусловно дорожил пониманием публики. Однажды он сказал М. П. Погодину: «ах, какую бы критику я написал о „Цыганах“. Их не понимают»¹⁷³.

Кстати говоря, тут нет повода лишний раз посетовать на скудоумие современников, не доросших до восприятия пушкинских шедевров. Ситуация диаметрально противоположная: автор признается, что не сумел выразить в поэме собственный замысел. В журналистике для таких случаев изобретен ехидный термин «разговоры у киоска» — подразумевается, что незадачливому корреспонденту остается лишь идти на улицу и разъяснять суть своей статьи каждому покупателю газеты.

Вышеприведенное прямое свидетельство стремления поэта к пониманию подкрепляется внушительным обилием свидетельств косвенных. Нет нужды еще раз перечислять здесь многочисленные и общеизвестные примеры того, насколько болезненно Пушкин воспринимал нападки критиков и до чего жадно интересовался мнением читающей публики.