В классической работе Е. М. Мелетинского «Поэтика мифа» указано, что в архаических мифах «акт первотворения» осуществляет «первопредок-демиург — культурный герой», он же «тотемный предок», который «совершает творческие и культурные деяния», дарует людям неведомые прежде культурные блага и привносит в мир «общую упорядоченность, необходимую для нормальной жизни в равновесии с природным окружением»51.
Тут сразу вспоминаются слова М. Горького о Пушкине: «Он у нас — начало всех начал»52.
Надо сказать, перипетии судьбы Пушкина во многих отношениях давали превосходный материал для лепки священного героя, водруженного на фронтон храма советской культуры. Поэтому вся совокупность мыслимых и немыслимых заслуг, а также человеческих достоинств оказалась целиком сфокусирована в одной личности, в колоссальном свободолюбце и бунтаре прометеевского склада, незаслуженно отвергнутом современниками, вдобавок трагически погибшем.
Вот что пишет Б. В. Томашевский: «Характерно, что в юбилей 1937 года родилось определение исторической роли Пушкина, отразившееся на направлении изучения его творчества: „Пушкин — создатель русского литературного языка и родоначальник новой русской литературы“»53.
Как только Иосиф Виссарионович назначил Александра Сергеевича председателем президиума русской словесности, взамен подлинного Пушкина нам стали подсовывать несусветную легенду о божественном культурном герое. Соответственно, пушкинистика из науки превратилась в эрзац вероучения, а пушкинский миф послужил замечательным инструментом отката к первобытному мышлению, согласно которому ход нашей жизни единолично формируют величественные полубоги, герои, вожди. «Миф объясняет и санкционирует существующий социальный и космический порядок в том его понимании, которое свойственно данной культуре, миф так объясняет человеку его самого и окружающий мир, чтобы поддерживать этот порядок»54, — писал Е. М. Мелетинский.
Мифологизированный Пушкин представлял собой большую ценность для сталинского режима, в том числе как страстотерпец и пророк, предсказавший свое эсхатологическое возрождение и торжество «по всей Руси великой», как первопредок, загубленный царизмом и возвращенный из царства мертвых в новом коммунистическом обществе. «Наследие Пушкина было принято победившим советским народом, — уверял В. Я. Кирпотин. — Мало того, только народ, освободившийся от эксплуатации и прошедший через ленинское культурное преобразование, впервые понял значение Пушкина во всем его необъятном объеме»55.
Впрочем, в массовом сознании параллельно формировалась типичная для наиболее архаичных мифов амбивалентная фигура56 Пушкина, не только национального тотема и культурного героя-демиурга, но и ловкого трикстера, который женится на красавице и пользуется милостями царя, будучи хитрым обманщиком, втайне сочувствующим декабристам.
Все та же архаичная нерасчлененность осознания сказывалась и в том, что Пушкин однозначно воспринимался как эталон добродетели, но вместе с тем демонстрировал «повышенный эротизм героя (знак его силы и знак достигнутой зрелости)»57 (Е. М. Мелетинский).
О нюансах и официозной, и народной легенды о поэте можно было бы распространяться долго, но в любом случае сердцевиной мифа является абсолютная гениальность Пушкина и его безусловное первородство.
«Представление о том, что Пушкин — „первый“, по-школьному прочно закрепилось в нашем сознании. Он и „первый поэт“ (т. е. „лучший“, „главный“ поэт), и „создатель русского литературного языка“, и „первый реалист“… При ближайшем рассмотрении это первенство оказывается, конечно, весьма сомнительным: понятно, что поэтов нельзя классифицировать по табели о рангах, понятно, что новая языковая норма вообще не формируется единолично — равно как и новое литературное направление. Но все эти разоблачения почему-то все равно не мешают где-то на уровне подсознания относиться к нему как к „первому“»58, — пишет ныне М. И. Виролайнен.
Подсознательно внедренный миф чрезвычайно полезен во многих отношениях.
Как и первобытный дикарь, человек сталинистской формации не может не ощущать свое ничтожество по сравнению с героем-демиургом, в одиночку создавшем язык и литературу, или с великим вождем, который уничтожил полчища тайных демонических врагов, сумел выковать могучую индустриальную державу и победить в страшной войне. Но неизбежно возникающее у «хомо советикус» чувство смиренной ущербности, впрочем, благополучно сбалансировано пылкой любовью к изумительному полубогу, той описанной Леви-Брюлем participation mystique, мистической сопричастностью, смягчающей унизительную жуть бытия и скрепляющей воедино логический раздрызг недозрелого сознания.
