Д. С. Святополк-Мирский отмечал: «К 1818–1820 гг. основа пушкинского поэтического стиля была заложена и уже не менялась до конца. Это французская классическая основа. Самая характерная ее черта — особенно озадачивающая воспитанного на романтизме читателя — полное отсутствие метафор и образов»42. Как видим, восторги, пережитые юным книгочеем в отцовской бибилиотеке над пожелтевшими французскими томами XVIII века43, навсегда определили и язык Пушкина, и его неповторимую, чуждую русской литературе стилистику.
Предоставим еще раз слово самому Пушкину, приведя достаточно известную цитату.
«Причинами, замедлившими ход нашей словесности, обыкновенно почитаются — 1) общее употребление фр.<анцузского> языка, и пренебрежение русского — все наши писатели на то жаловались, — но кто же виноват, как не они сами. Исключая тех, которые занимаются стихами, русский язык ни для кого не может быть довольно привлекателен — у нас еще нет ни словесности ни книг, все наши знания, все наши понятия с младенчества почерпнули мы в книгах иностранных, мы привыкли мыслить на чужом языке; просвещение века требует важных предметов размышления для пищи умов, которые уже не могут довольствоваться блестящими играми воображения и гарм.<онии>, но ученость, политика и философия еще по-русски не изъяснялись — метафизического языка у нас вовсе не существует; проза наша так еще мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обороты слов для изъяснения понятий самых обыкновенных; и леность наша охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы уже давно готовы и всем известны» (XI, 21. Выделено мной —
Вряд ли в этом черновом наброске 1824-го года Пушкин имеет в виду Ломоносова, Державина, Богдановича, Крылова, Батюшкова и Жуковского, которые далее по тексту удостаиваются изрядных похвал. Очевидно, помеченные жирным шрифтом размашистые обобщения относятся прежде всего к нему самому.
За полвека до того, как Пушкин охаял родной язык, Ломоносов писал в статье «О нынешнем состоянии словесных наук в России»: «Красота, великолепие, сила и богатство российского языка явствуют довольно из книг, в прошлые века писанных, когда еще не токмо никаких правил для сочинений наши предки не знали, но и о том едва ли думали, что оные есть или могут быть»44. С этим мнением трудно поспорить, а еще труднее предположить, что всего за пятьдесят лет язык Ломоносова впал в убожество, утратив привлекательность и мощь.
Мне могут возразить, что Пушкин был отнюдь не одинок в своем разгромном мнении. Например, сослаться на Вяземского: «Не забудем, что язык политический, язык военный — скажу наотрез — язык мысли вообще мало и немногими у нас обработан»45.
Такие цитаты легко приумножить, но ими доказывается лишь то, что в пушкинском кругу было принято сетовать на неуклюжесть родного языка — и печатно, и, наверняка, изустно между собой. Здесь мы сталкиваемся с типично русским мазохистским поветрием. Увы, наша паршивая национальная привычка без удержу оплевывать себя и пресмыкаться перед иноземщиной не вчера родилась.
В связи с этим заслуживает внимания ход мыслей Б. В. Томашевского в работе «Вопросы языка в творчестве Пушкина».
Цитирую: «Зачатки „метафизического“ языка Пушкин видел в прозе Вяземского. Он писал ему 1 сентября 1822 года: „…образуй наш метафизический язык, зарожденный в твоих письмах“ (XIII, 44). В 1825 году (13 июля) Пушкин писал ему же в связи с вопросом о галлицизмах в русском языке: „Когда-нибудь должно же вслух сказать, что русский метафизический язык находится у нас еще в диком состоянии“, и далее он определяет это как „ясный точный язык прозы, т. е. язык мыслей“ (XIII, 187).
Словоупотребление Пушкина не было индивидуальным. Е. Баратынский писал Вяземскому по поводу того же перевода: „…для меня чрезвычайно любопытен перевод светского, метафизического, тонко чувственного „Адольфа“ на наш необработанный язык, и перевод вашей руки… Я уверен в вашем успехе, и этот успех должен быть эпохальным для нашей словесности“.
Итак, по мнению Пушкина, русский язык должен быть обработан, и лабораторией такой обработки должна быть проза, наименее обработанный участок русского литературного языка»46. Конец цитаты.
