— Ну, давайте готовьтесь, а я… — бригадир вышла на балкон, а женщины начали распаковывать свои сумки, что стояли, накрытые брезентом, в коридоре. Мы вышли на балкон вслед за бригадиром.
— Придется немного подождать, — повернулась она к нам. — Сейчас их беспокоить нельзя.
Подъёмный кран уже поднял панель над домом, а теперь медленно отпускал её на стену еще не собранной секции. Там, куда опускалась панель, стояли двое монтажников в брезентовых робах и касках. Один высокий, крепкий, другой пониже, с держателем электродов в руке.
Высокий поднятой рукой в большой брезентовой рукавице подавал крановщику сигналы: «Майна!», «Вира!», «Лево!», «Право!». И кран опускал панель на стену.
Вот высокий монтажник схватил обеими руками панель, качнул изо всех сил, направляя, и панель точно встала на место.
Второй монтажник сразу наклонился, и, словно новогодние бенгальские огни, посыпались из-за панели искры.
Только что на этом месте была пустота, сквозь которую виднелось синее небо с белой тучкой и далекими птицами, что носились в высоте, и вмиг эта пустота перестала существовать, вместо неё был кусок стены с двумя окнами. Буквально на моих глазах дом вырос на два окна.
И вдруг я подумал, что именно так, хот и не так, естественно, быстро строился весь Киев. Веками. Сначала деревянные срубы древних славян, потом первые каменные терема, потом София, Лавра, Золотые ворота, Подол, Печерск, Верхний город… Уничтожался врагами-захватчиками, разрушался непогодой, ветрами и временем. И снова строился, возрождался, разрастался. Чтобы стоять вечно и удивлять мир красотой своей. И все это делали обычные человеческие руки. Руки простых киевских строителей от древних времен до наших дней, до этих двух монтажников и крановщика, которые только что поставили панель с двумя окнами. Как он быстро вырастает сейчас, Киев!
Еще совсем недавно, несколько лет назад, тут была низина, пойма луга с озёрами, пастбища и сенокосы. А теперь… Новый город — современный, с белыми небоскребами, с широченными проспектами (до другой стороны не докричишься!), с площадями и бульварами.
— Василий! Гурген! — громко закричала женщина-бригадир. — Давайте сюда! Пришел!
В окнах только что поставленной панели появились монтажники (в одном высокий, в другом тот, что пониже), замахали нам приветливо. — Го-го! — это высокий. — Вах-вах! — тот, что пониже.
Бригадир зашла в комнату и присоединилась к женщинам, которые раскладывали на подоконниках бутерброды, огурцы, помидоры, яблоки, расставляли бутылки с кефиром, термосы с чаем и кофе. Мы остались на балконе.
Сурен скривился так, словно съел зеленое яблоко. Он молчал, только иногда махал рукой.
Мы сочувственно поглядывали на него — пока что придумать мы не смогли ничего.
— Ого-го-го! — басовито зазвучало в комнате, которая наполнилась гомоном, смехом, голосами и сразу стала тесной. Монтажники в касках, брезентовых робах с широкими поясами, на которых звенели страховочные цепи, брали бутерброды, пили кефир, хрумкали яблоки.
— А где же наш Джигарханян? — Ну показывайте! — Где кинозвезда? — Давайте его сюда. Сурен втянул голову в плечи и замер.
В балконных дверях появились двое монтажников, которые только что монтировали панель (я уже понял: низкий — это был папа Сурена, а высокий — его друг бригадир Бондаренко).
Миг — и Сурен и все мы уже в комнате.
— Внимание! Внимание! — забасил Бондаренко. Творческая встреча юного киноактера Сурена Григоряна с бригадами штукатуров и монтажников, где работают его родители, объявляется открытой. Все весело зааплодировали. А потом упала тишина. Сурен стоял посреди комнаты, красный и растерянный. Мы, никому не интересные, сбились возле дверей.
— Ну, Суренчик, ну, не стесняйся, ну, расскажи о съёмках — мягко просила мам. — Ну, Сурен-джан! — приглашающе склонил голову набок папа.
— Ну, ты же так интересно нам дома рассказывал, — наклонился к нему Бондаренко. — Ну, не стесняйся, что ты! Тут же все свои. Ну! Но Сурен молчал. Только всё ниже и ниже опускал голову. Как я понимал его! Как мне это было знакомо!
У меня тоже такое было. На экзамене. В пятом классе. Когда неожиданно, перед тем как мне отвечать, на экзамен пришел инспектор районо… Я всё знал. Но я не мог вымолвить ни слова. Я стоял и молчал как пень, и ничего не мог с собой поделать… Пришлось пересдавать на другой день, когда инспектор уехал. Даже отец и мать иногда не понимают самых простейших вещей.
Туся посмотрела на меня с такой мольбой, что у меня даже защемило сердце. «Ну, сделай, сделай что-нибудь!» — умолял её взгляд.
Почему-то она смотрела только на меня. Не на Игоря, ни на кого, только на меня.
«Что же делать: Что делать? Что?» — лихорадочно металось у меня в голове. И тут в воображении моём неожиданно всплыла Гафийка Остапчук. И я сообразил.
— О-о-о! — что силы закричал я, схватившись за ухо. Все сразу обернулись ко мне.
— Что? Что такое?
— О-о-о-о!… — выл я, держась за ухо и мотая головой.
