Воцарилась тишина. Сэмюэль ждал следующего вопроса Цигеля, а он не спешил его задать. Казалось, думы унесли безликого хозяина этого места далеко-далеко.
Сэмюэль открыл рот, чтобы вернуть Цигеля к разговору, но не успел.
— Скажите, — робко начал Цигель. Слова с трудом выходили из горла, будто змея обвилась вокруг шеи и мешала говорить. — Род Рузовых еще существует?
— Да, им принадлежит герцогство.
— Вот как, — посмотрел Цигель на другой берег реки. Сэмюэль проследовал за его взглядом. У него не было глаз, поэтому Сэмюэль не нашел, на что тот смотрел. Цигель повернулся обратно. — Спасибо. Грезящие избегают царствий землевладельцев, а отголоски тем более.
Сэмюэль вспомнил «детей». Они не были безликими.
— Я могу идти?
— Еще несколько вопросов. Прошу. Как я и сказал, сюда заглядывают только безликие.
— Те «дети» явно не безликие.
— Они ими станут в скором времени. Диана, Керри, Алан, Дилан и Сюзанна. Они прибыли сюда когда-то давным-давно.
— Не вы сделали их такими?
— Землевладельцы — чудовища в чем-то похуже фей. Время стирает и искажает воспоминания, размывает границы дозволенного. А скука и однообразие вынуждают искать новые развлечения.
Сэмюэль шагнул от Цигеля.
— Мои воспоминания — рана. Время может только стереть ее, но не исказить. Скуку я утоляю разговорами с, как вы их назвали, «детьми». И отвечая на ваш вопрос, они сделали это с собой сами.
— Слабо верится.
— Ваш выбор, — отмахнулся Цигель. — Меня тронули ваши слова. Вы проклинали весь мир за свою участь. Поведайте мне, зачем вы обратились к тауматургии?
— Я... — запнулся Сэмюэль. Он подумал, что потерял воспоминание о причине в Закулисье, но нет. Тот день хорошо отпечатался в памяти. — Я хотел измениться. Сбежать из графства. Спастись от чумы.
— Чумы? А жили вы?
— В Пейлтауне. В худшем из худших «газовых колпаков».
— Должно быть, вы встретили множество препятствий и закончили отголоском. Теперь мне ясны причины ваших выкриков. Не удивительно, что вы сдались сейчас.
— Сдался я раньше, — признался он. — Намного раньше. Я стал преступником, сбежал из родного графства, потерял руку и часть ноги. Затем меня втянули в войну практиков.
— Какие мелочи. Такое и препятствием назвать, язык не поворачивается.
Сэмюэль прикусил губу. Он рассказал, не чтобы его страдания обесценили. Цигель отмахнулся от них, как от жужжащего над ухом комара. Неприятно, но не смертельно. Недостаточно смертельно, чтобы зваться «настоящим препятствием». Такое отношение злило.
— И вы сдались из-за такого?
— Да, — сжал Сэмюэль пальцы в кулак. — Да, сдался из-за «такого».
— Вы искали власти и богатства. И споткнулись о первый камешек на дороге. Как безответственно.
— Плевать мне на власть и богатство! Я стал практиком не из-за этого! Фея обманула меня и откусила руку! Она пытала меня! Пытала, слышишь! Я призвал вестника и спугнул ее! Другая фея отобрала у меня тело и выкинула в Закулисье! Всего лишь камешек? Кто ты, чулять, такой, чтобы судить?
— Если не ради богатств и власти, то зачем...
— Измениться я хотел! Говорю же! Сбежать из рассадника болезней! Мой отец умер от одной из них! Развалился у меня на глазах! Я не хотел такой участи! Я хотел прожить долгую и счастливую жизнь!
Цигель покачал головой.
— Что? Опять скажешь, что это камешек? Даже не препятствие, а так, мелочь?
— Должно быть, я звучал тогда так же.
— Что?
— Спасибо, — неожиданно сказал Цигель. — Спасибо. Ваши слова пролили свет на одну из загадок, которая беспокоила меня годами, если не десятилетиями.
Сэмюэль нахмурился.
— Что ты, скромик тебя дери, несешь?
— Когда-то я поступил так же. На мои плечи взвалили долг, ответственность, которую я не просил. И я поступил как вы. Я сбежал. Мой сообщник сравнил это с толканием всего рода к пропасти.
— Я не понимаю.
— Вы сказали, что ваш отец умер?
Он прикусил губу. Не хотел лишний раз ворошить воспоминания. Их остатки. Боялся, что таким образом они угаснут быстрее.
Кроме страха, под сердцем колыхалось другое чувство. Склизкое, неприятное. Оно надувалось большим пузырем, наливалось желчью.
Сэмюэль кивнул.
— Вы обратились к тауматургии сразу после его кончины?
— Через день.
Слова выходили с трудом.
На языке разлилась горечь. Она вязкой жижой заполнила рот и поднялась к носу. Сэмюэля чуть не стошнило.
— Поистине, наш разум — одна из величайших загадок мирозданья, — медленно произнес Цигель.
Сэмюэль поднял взгляд в небо. На сером полотне без облаков сиял под лучами солнца металл. Лезвие кинжала. Его не было. Воображение дорисовало клинок, что висел на тонкой нити над головой Сэмюэля.
Слова Цигеля ножницами зависли рядом.
— Мы живем от мига к мигу. Образовываем связи и смотрим в будущее. Но всего одно событие, и мы бросаемся в пасть смерти. Невероятно, не так ли?
— Погоди. Я не хочу это слышать.
— Такова моя благодарность вам. И вы, и я бежали от долга. Я от семейного, вы от принятия смерти близкого человека.
— Чушь!
Ножницы щелкнули и разрезали нить. Клинок рухнул.
— Чушь все это! Бежал от принятия смерти? Глупее в жизни не слышал!
— Самообман сладок. Мы заговариваем себе зубы, подменяем причины.
