— Генерал, сын наместника также отличный боец. Он научился искусству владения палицей у большого мастера этого дела. Наши лучшие воины пытались сражаться с ним. Ни один из них не устоял.
— Очень, очень интересно. Я обожаю поединки. Центурион, внесите этого мальчика в списки участников завтрашнего турнира. Я буду главным судьей. Идите!
Когда они вышли из палатки генерала, Базофон воскликнул:
— Но я не имею ни малейшего желания давать здесь спектакль! Я должен встретиться со своим спутником Гермогеном и продолжить путешествие.
— Послушай-ка, я закрою глаза на твой кощунственный поступок, если ты согласишься участвовать в турнире. Если же нет, моя совесть не позволит скрыть твое преступление. Ведь ты бросил на пол изображение императора!
В этот миг подошли, хромая, четыре телохранителя, которым Базофон задал трепку. Их опухшие физиономии свидетельствовали о силе полученных ими ударов. Они стали жаловаться Бруту.
— Он применил колдовство, чтобы нас побить. Его палица летала в воздухе, и он ее даже в руках не держал. Мы пойдем жаловаться генералу.
— Как? — воскликнул центурион.— И вам не стыдно? Не ищите лживые предлоги, чтобы себя оправдать. Знайте, что генерал приказал устроить завтра турнир, где этот мальчик будет сражаться с нашими лучшими поединщиками.
Телохранители удалились, но их ненависть только усилилась. И они решили подстроить Базофону ловушку. Колдовская сила была, несомненно, заключена в его палице, поэтому они потребуют, чтобы поединки проводились на мечах. Все остальные виды оружия, кроме сетки и трезубца, должны быть запрещены.
А Базофон, конечно же, чувствовал непреодолимое желание продемонстрировать свою боевую сноровку перед воинственными римлянами. Поэтому он решил остаться в лагере вплоть до окончания турнира, который надеялся легко выиграть. Центурион пригласил его на ночлег в собственную палатку, что показалось Базофону вполне естественным — тогда как воины не помнили, чтобы Брут когда-нибудь сделал кому-либо подобное приглашение. А может, это божественная благодать уже проникла в глубину его сердца? До поздней ночи он расспрашивал своего гостя о том, как организована жизнь на Небе. Базофон не утаил от него ничего из виденного и слышанного им. Когда они расстались, центурион долго размышлял, пытаясь понять, какая доля истины заключена в фантастических рассказах юноши”.
— Вы прятали от нас такой большой талант! — воскликнул Сальва, когда нунций Караколли закончил переводить три главы “Жития”, с которыми читатель только что познакомился.
— Я восхищаюсь вами! — с преувеличенным восторгом подхватил иезуит Мореше.— Вы расправились с трудностями текста не менее ловко, чем кавалер де Вьен[42] со своими противниками.
— При всем при том эта история слишком отвратительна,— вмешался в разговор каноник Тортелли.— Как жаль, что ее не сожгли!
— А я больше всего сожалею о том, что нас до сих пор не прервали и не сообщили о возвращении нашего коллеги, профессора Стэндапа. Где он может быть? Как вы полагаете, кардинал обратился в полицию?
— Мы об этом скоро узнаем,— проворчал Сальва,— но так как мы окончили чтение этих трех глав, мне было бы очень интересно услышать, как вы их прокомментируете.
— Я полагаю,— отвечал нунций,— что этот текст не такой древний, как мне показалось сначала. Впрочем, именно это и позволяет переводить его с такой легкостью. Например, в нем встречаются венецианские идиоматизмы, от которых за версту несет шестнадцатым веком.
— Отлично! — одобрительно заметил Сальва.— Я пришел точно к такому же выводу, как и вы. Перед нами подделка, которую кто-то подложил в папку “Scala Coeli” или в то время, когда делали перестановку в зале Льва XIII, или совсем недавно. Я имею в виду... надеюсь, вы меня понимаете?
Монсеньор Караколли сначала побледнел, потом покраснел, а под конец его лицо окрасилось в фиолетовый цвет его сутаны.
— Вы склонны подозревать, что кто-то подменил этой рукописью текст, хранившийся в папке “Scala Coeli”, и сделал это в тот самый момент, когда вы его обнаружили?
— Я не ходил искать папку,— поправил его Сальва.— Это вы, монсеньор, это вы туда отправились. Но успокойтесь, пожалуйста, я вовсе не обвиняю вас в том, что именно вы заменили текст. Правду говоря, я убежден, что кто-то открыл тайну этой папки раньше меня. Он никому об этом не рассказывал, и поэтому у него была уйма времени, чтобы подменить рукопись.
— Боже мой! — только и простонал нунций, снова воспользовавшись своим носовым платком.
— Но я не понимаю...— возразил каноник Тортелли.— Зачем ему это понадобилось?
Профессор Сальва вытащил из кармана полосатого жилета одну из своих печально знаменитых сигар, но на этот раз никакой паники среди присутствующих не возникло. Их мысли были заняты другим.
