Таким образом, Адриану Сальва опять пришлось разрешать довольно любопытную загадку. Он попросил Мореше сопровождать его в гостиницу, где жил англичанин. Это была, естественно, “Виктория”, в переулке Юлия Цезаря, недалеко от площади святого Петра, со стороны Порта Анджелика. Управляющая гостиницей, итальянка, выразительно показала движением рук и груди, как она встревожена исчезновением “такого представительного господина” и т.д. Однако на нее большее впечатление произвела сутана иезуита, нежели величественная осанка тучного профессора. Именно благодаря первому им разрешили войти в комнату номер двенадцать, где, к их изумлению, они увидели беспорядок, совершенно несовместимый с аккуратностью ее обитателя.
Кто-то рылся в шкафах и в ящиках письменного стола, оставив двери открытыми, а ящики выдвинутыми. Кровать была опрокинута, тюфяк распорот. Стол был завален бумагами, набросанными вперемешку, некоторые валялись на полу. Похоже, что книги и папки просматривали второпях, но так старательно, что на полках не осталось ни одной. Двери гардероба были распахнуты настежь, одежда разбросана на полу в таком беспорядке, что это напоминало картину убийства на лице Морг[44], хотя здесь не было ни камина, ни трупа. Короче говоря, кто-то очень тщательно все здесь обыскал, нимало не заботясь о личных вещах мистера Стэндапа. Управляющая притворилась, что падает в обморок, считая, что это будет выглядеть очень эффектно. Что же касается Сальва, то он заметил:
— Здесь искали подлинное “Житие святого Сильвестра”, вот и вся разгадка.
— Ты полагаешь, что Стэндап его украл? — спросил Мореше, весьма удивленный.
— Я полагаю, что он мог это сделать, и кто-то его в этом заподозрил. Вот почему этот “кто-то” так потрудился, пытаясь найти рукопись. Возможно, впрочем, что этот кто-то сначала похитил англичанина, чтобы заставить его признаться, где он спрятал “Житие”, а поскольку англичанин был нем, то он пришел сюда и перевернул здесь все вверх дном. Но если бы даже все так и было, то Стэндап не такой человек, чтобы держать подобный документ у себя. Он поместил бы его в свой сейф в банке. Конечно, я говорю все это в условном наклонении, ибо у нас нет никаких свидетельств в пользу предположения, что он хотя бы имел намерение похитить подлинное “Житие святого Сильвестра”. Зато вполне можно допустить, что он обнаружил апокриф и подсунул его в папку “Scala Coeli” вместо первичного документа. Конечно, такое возможно, но было ли так в действительности? Я ни черта об этом не знаю. Оставим это предположение в резерве и наведаемся в “Стампу”.
Они отправились туда и были приняты главным редактором, персонажем деловитым и речистым, который после множества притворно недоуменных гримас признался, что не имеет ни малейшего представления, откуда к нему поступила информация о том, что обнаружено “Житие святого Сильвестра”. Он распорядился позвать заведующего отделом, сицилийца с лицом хмурым и узким, как лезвие кинжала, который сухо объяснил, что правила журналистской этики запрещают ему открыть источник своих сведений.
Но когда Сальва пригрозил привлечь его к судебной ответственности за соучастие в убийстве профессора Стэндапа — что было довольно смелой импровизацией,— он еще изобразил на лице колебание, а потом беззвучным голосом произнес:
— Это графиня Кокошка, супруга польского посла при Ватикане.
Всю последующую ночь Сальва, торопливо поужинав перед сном пиццей, переворачивался в постели с боку на бок, пытаясь навести какой-то порядок в сумятице известных фактов. Но вскоре мысли его отклонились в сторону, и в полусне он погрузился в самые сокровенные уголки своей памяти. Ибо, приняв приглашение их высокопреосвященств, он руководствовался не только вполне понятным любопытством, присущим какому-нибудь Фабру, которому предоставили возможность рассечь неизвестного жука. Рим имел для него горестную притягательность. Если до сих пор он отказывался его посетить, то лишь из страха встретить здесь призрак любимой девушки, слишком любимой, соблазнительной и капризной Изианы — ему тогда было двадцать, ей шестнадцать,— которая в одну безумную ночь ушла от него, подхваченная погруженным во мрак течением Тибра.
Не убегал ли Сальва от этой юной девушки из своего прошлого, исколесив весь мир, пытаясь разгадывать тайны, в которых как бы многозвучным эхом отражалась тайна этой смерти? Разве перед тем, как броситься в воду, не прошептала она ему на ухо: “Никогда не верь в то, во что ты веришь” (“Non creder mai a quel che credi”)? Удивительное и жуткое предупреждение, которое он сохранил в глубине души и которое, оставаясь по ту сторону, далеко по ту сторону от его расследований, всегда было для него трудным, но неоценимым проводником.
