– О, это красивая история. Моя мать была светловолосой англичанкой, аристократкой, а отец – рыжий горячий ирландец, тоже из какого-то древнего рода.
Они встретились совершенно случайно, во время визита деда в Ирландию, зачем они туда ездили, я уже не помню… Мама натолкнулась на отца в Дублине, когда переходила через дорогу, отец извинился – она его отчитала, он сделал ей комплимент – она дала ему пощечину. Закончилось все поцелуем прямо на площади под довольные возгласы ирландцев и ржание вставших на дороге лошадей.
Потом маме пришлось уехать домой, в родное поместье. Но отец, оставив семью на братьев и навеки отказавшись от своей родины, нашел ее. Они сбежали и обвенчались в маленькой предместной часовне. После – поселились в Лондоне, и через некоторое время отец стал успешным торговцем. Они действительно любили друг друга и никогда не жалели о том, что оставили. Они говорили о времени до их первой встречи, как будто это было в другой жизни.
Потом у них родилась я. Мои волосы с рождения отливали золотом, поэтому меня и назвали Орианой, что с итальянского переводится как «золотая».
– Почему же итальянский?
– Однажды, мама сидела в отцовской лавке, а мимо проходили итальянские путешественники. Увидев меня, они начали восхищаться и все говорили: «Ориана, Ориана». Когда они ушли, мама спросила отца, что это значит, он немного понимал итальянский. Маме очень понравилось, так я и стала «золотой».
– А через два года у них появилась я.
От неожиданности я вздрогнула и чуть не упала со стула. Оказывается, пока Ориана говорила, к нам подсела ее сестра Оливия.
Мне стало не по себе. Как я умудрилась ее не заметить? Она сидела за моей спиной и перед ней уже стояла упаковка «сока», хотя я готова была поклясться, что не видела, как она проходила.
В ее присутствии мне стало немного неловко – Оливия казалась более своенравной и непредсказуемой, чем сестра. Рыжеволосая красавица приветливо улыбнулась мне и весело добавила:
– Я пошла в нашего непоседливого папочку, такая же рыжая.
– Имя они так же выбирали?
– Даже не знаю… Это было слишком давно… Да я и не особо любила слушать папенькины байки… Они могли назвать меня так, просто потому что Ориана и Оливия красиво звучат вместе, или потому что у меня глаза зеленые, а олива – вечнозеленое дерево. Не знаю. В любом случае это имя мне нравится.
– А как вы стали вампирами?
Вопрос прозвучал неуверенно.
Я действительно не знала, нормально ли спрашивать у них об этом. Но мне очень хотелось узнать, как такое происходит. Не каждый же день с немертвыми общаешься…
– Великая эпидемия чумы в Лондоне, – с глухой грустью проговорила Оливия. – «Язва, ходящая во мраке, зараза, опустошающая в полдень».
– Нас обратил Рейнард, – таким же тихим голосом произнесла Ориана, с болью возвращаясь к событиям многовековой давности. – В 1665 году в Лондон пришла «черная смерть». Было необычно жаркое душное лето. Тогда, в разгар жары, и поползли слухи о неизвестной болезни, от которой умирали люди в порту. День за днем в канале вылавливали все новые почерневшие трупы, от которых приходилось отгонять полчища крыс.
Первой заболела мама. Она в беспамятстве металась по кровати, сгорая от лихорадки. Она всегда была очень хрупкой и болезненной. Отец немедленно послал слугу за доктором. Тот явился уже через час и до жути напугал нас с сестрой. Сестра даже заплакала.
– И было от чего…
– Тогда врачи одевались совершенно иначе: они носили длинные черные кожаные одежды и маску с птичьим клювом, закрывавшую все лицо, были только две маленькие дырочки для глаз. Как огромные кривоклювые коршуны.
– Или как смерть, только вместо косы – палка для осмотра, – добавила Оливия, передернув плечами.
– Мы с сестрой подслушали, как он, осмотрев мать с помощью каких-то своих палочек и задав отцу несколько вопросов, вынес приговор – чума. В те времена не было ни одного человека, который не слышал бы о ней, и не боялся как семи казней египетских. Мы сразу поняли, что борьба предстоит не на жизнь, а на смерть…
Отец во всем винил только себя – торговые сделки заключались у нас дома, мама вполне могла заразиться от какого-нибудь приезжего моряка, зашедшего в нашу лавку.
Он заперся с ней в комнате на втором этаже, день и ночь ухаживал за ней. Нам с сестрой было запрещено даже приближаться к комнате, только дважды в день, утром и вечером, я должна была приносить ведро воды и еду. Все, что мы могли, это молиться…
В те дни мы часто молились и рыдали, стоя на коленях от собственной беспомощности, страха, отчаянья. Но уехать мы не могли: слуги сбежали при первом упоминании о болезни, нельзя было бросать на произвол судьбы мать с отцом, кроме того, начали выходить распоряжения олдермена. Множество запретов и предписаний, чтобы ограничить эпидемию. Может быть, они и помогли, но для больных изоляция звучала как приговор: семьям, где были выявлены больные чумой, было запрещено выходить из дома и с кем-либо общаться.
