Загадки теории эволюции полностью

Прекрасно ориентируясь в естественных науках, а также социологии, этнографии, экономике, психологии, Спенсер сопоставлял разные явления, устанавливая общие закономерности. Он толковал эволюцию как переход вещества «из состояния неопределённой, бессвязной однородности в состояние определённой связной разнородности».

Он доказывал, что соединение однородных частей неустойчиво. Как мы уже отмечали, на атомно-молекулярном уровне много исключений (алмаз или кварц, например, много твёрже угля или глины). Хотя этот «принцип Спенсера» объясняет устойчивость ландшафтов, экосистем, Биосферы. Разнообразие видов, находящихся в динамическом подвижном равновесии, – залог развития целого и его частей.

Спенсер подчеркнул высокую энергоёмкость «протеиновых существ» и то, что органическое вещество имеет структуру коллоидов, а также неразрывную связь воды и жизни. Отметил он важный закон эволюции: создание всё более энергоёмких химических соединений, увеличение сложности. Упоминал о взаимной зависимости организмов, о «стадном чувстве» и коалициях животных.

«Эволюция, – писал он, – является не только переходом от однородности к разнородности, но в то же время и переходом от неопределённости к определённости. Вместе с переходом от простого к сложному в ней происходит и переход от беспорядочности к порядку, от неопределённого распределения к определённому. Развитие, какого бы рода оно ни было, проявляется не только в увеличении числа неодинаковых частей, но и в возрастании различия между этими частями».

Его общий вывод: «Как дух, так и материю мы можем считать лишь проявлением Неведомой реальности, лежащей в их основе».

Принцип выживания наиболее приспособленного ничего, по сути, не объясняет. Он сводится к тавтологии: остаётся в живых тот, кто остаётся в живых, потому что он больше других приспособлен к жизни в данных условиях. Но почему он такой? Чем отличается от своих «конкурентов»? Как он стал таким? Если – случайно, то как это понимать? Хаос несвязанных причинно-следственными связями событий? Но может ли из хаоса возникнуть порядок? Или мы называем случайными непонятые явления?

Дарвин склонялся вроде бы к последнему мнению. В главе о законах изменчивости он писал: «До сих пор я выражался таким образом, как будто изменения, – столь обыкновенные и разнообразные у домашних животных и более редкие в естественном состоянии, – как будто эти изменения были делом случайности. Это выражение, конечно, совершенно неверно, но оно ясно обнаруживает наше незнание причины этих изменений в каждом частном случае».

С таким признанием трудно не согласиться. Л.С. Берг обоснованно утверждал: «Руководствуясь точкой зрения вероятности, мы должны сказать, что вероятие случайного появления даже одного полезного признака в таком сложном органе, как глаз, ухо или мозг, ничтожно мало. Случайный новый признак может легко испортить сложный механизм, но ожидать, что он его усовершенствует, было бы в высшей степени неблагоразумно.

Но вероятие станет почти равным нулю, если мы вспомним, что недостаточно случайного изменения одного признака: полезное изменение, например в сетчатке, должно быть связано с изменениями во всем аппарате. Одновременно должны изменяться в полезном направлении не только ряд других частей глаза, но и соответственные центры мозга. Вероятие, что случайно одновременно появятся все полезные вариации во всех частях, есть вероятие чуда… Такие же основания ожидать, что, всыпав в сосуд колёсики, винтики и прочие составные части часового механизма, мы посредством простого встряхивания можем когда-нибудь добиться того, что они сами собой сложатся в часы, отвечающие своему назначению».

Признавая полезными случайные генетические аномалии, следует ожидать, продолжая сравнение Берга, что металл для этих деталей был получен безо всякого разумения, а выделка их проводилась хаотичными ударами. Хотя при этом присутствовали браковщики, отбрасывая негодные сплавы и детали, выбирая наилучшие из них…

А что значит – наилучшие? Наиболее приспособленные – для чего? У этих слепых, неразумных, но придирчивых контролеров должен быть план того целого предмета (в данном случае часов), для которого предназначены детали. Иначе никакого отбора не получится: они просто будут оставлять самые прочные, устойчивые формы и выбрасывать все прочие.

С позиций дарвинизма цель у «природного контроля» (биогеоценозов, экосистем, Биосферы) проста: отбор только тех деталей и готовых изделий, которые устойчивы к данным условиям среды. В таком случае ещё при формировании земной коры естественный отбор должен был завершиться – в качестве высшего достижения – созданием кристаллов. Разве не они самые устойчивые и в некотором роде самые совершенные создания?

Предположим, неисповедимыми путями (по недосмотру контролеров?) возникли, по невероятному сцеплению случайностей, синезелёные водоросли. Они не так устойчивы и приспособлены к земным условиям, как кристаллы, но всё-таки обладают замечательными способностями к выживанию и размножению.