Александр Солженицын не был активным участником диссидентского движения, однако благодаря его стараниям число противников действующей власти увеличилось. Это было уже на закате брежневской «эпохи застоя», когда по рукам ходили нелегально изготовленные копии его произведений. Можно понять желание бывшего зэка рассказать правду об ужасах ГУЛАГа, но только ли это заставило его посвятить оставшуюся жизнь критике большевизма и советского режима?
На страницах книги «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицын раскрыл страшную тайну: в лагере он вынужден был согласиться доносить на своих товарищей. Впрочем, по его словам, никаких доносов не было, однако не все склонны были доверять его словам. Вот что написал в книге «Портрет на фоне мира» Владимир Войнович, также пострадавший от советского режима:
«Меня не столько то смутило, что он под псевдонимом Ветров подписал в лагере обязательство сотрудничать с "органами", сколько возникшее при чтении этого эпизода в "Архипелаге" чувство, что признание выдается за чистосердечное, но сделано как хитроумный опережающий шаг. Воспоминатель поспешил обнародовать этот случай, не дожидаясь, пока за него это сделают его гэбэшные оппоненты».
Против Солженицына выступил и его давний друг Лев Копелев. В «Открытом письме Солженицыну», написанном в 1985 году, есть такие слова:
«Особую, личную боль причинило мне признание о "Ветрове". В лагерях и на шарашке я привык, что друзья, которых вербовал кум [сотрудник оперативной части], немедленно рассказывали мне об этом. <…> А ты скрывал от Мити и от меня, скрывал ещё годы спустя. Разумеется, я возражал тем, кто вслед за Якубовичем утверждал, что, значит, ты и впрямь выполнял "ветровские" функции, иначе не попал бы из лагеря на шарашку. Но я с болью осознал, что наша дружба всегда была односторонней, что ты вообще никому не был другом, ни Мите, ни мне. <…> И во все последующие годы в Москве, каждый раз, когда я замечал, что ты хитришь, что говоришь неправду, что лицемеришь или, напротив, хамишь, я не мог порвать с тобой и потому что слишком прочно укоренены были во мне давние дружеские связи, но прежде всего потому, что ты всегда был под угрозой».
Обвинения против Солженицына возникли после обнародования фотокопии доноса, который Ветров написал в Экибастузском лагере. Есть мнение, что компромат был сфабрикован в КГБ для того, чтобы дискредитировать Солженицына в глазах противников советской власти и зарубежной общественности после его высылки в Европу. Однако недруги писателя убеждены в том, что Солженицын был доносчиком. Многое могла разъяснить экспертиза того самого доноса. Впервые её выполнил немецкий криминолог Франц Арнау, в 1978 году установивший по результатам анализа этого документа идентичность Ветрова и Солженицына – такое утверждение содержится в статье из немецкого журнала Neue Politik , № 2 за 1978 год («Военно-исторический журнал», № 12, 1990 г.). Согласно другой версии, от почерковедческой экспертизы, предложенной Солженицыным, Арнау отказался. Как бы то ни было, сторонники Солженицына пришли к выводу, что Арнау действовал по заданию «Штази» и КГБ. Однако оппоненты продолжали поиск доказательств.
В одной из своих книг Владимир Бушин намекнул на то, что фотокопию «экибастузского доноса» Арнау получил во время своего визита в Москву, и не от кого-нибудь, а от самого Льва Копелева – в книге он зашифрован литерой «К», но всё сходится именно на Копелеве:
«Этот человек и рассказал о подлинном характере интересующих нас лагерных событий 22 января 1952 года, поскольку был их очевидцем, он-то и презентовал Арнау донос Ветрова. При этом сообщил, что в своё время сей документ был предъявлен в ходе одного из процессов по реабилитации некоего третьего лица и, к счастью, сохранился у адвоката. Он получил документ от адвоката, которого удалось убедить в том, что документ может быть полезен "К" для его собственной реабилитации».
По мнению Бушина, передача фотокопии произошла в 1974 году, то есть когда Копелев всеми силами поддерживал гонимого властями Солженицына, и было это задолго до того, как они рассорились. Вот так попытка доказать факт одного доноса приводит к появлению другого обвинения, причём против человека, который уже не может постоять за самого себя.
Так был ли Солженицын стукачом? В некоторых случаях, когда есть не вполне убедительные факты, на помощь может прийти только логика. Способен ли зэк отказаться от обязательства сотрудничать? В лагере он в полной зависимости от своего начальника, так что попытка обмануть его, отлынивая от «работы», чревата самым огорчительным итогом.
Есть некое сходство двух путей, которыми ныне признанные авторитеты, Сахаров и Солженицын, пришли к необходимости жёсткой критики советской власти. Сахаров чувствовал свою вину в том, что принял участие в создании оружия массового поражения, а Солженицын понимал, что был не прав, согласившись на сотрудничество с лагерной администрацией. Открыто никто не говорил, что виноват, однако их самоотверженность, их подвижничество можно объяснить попыткой искупить вину.
