Чем дверь ему привратник отворил!
Красс (тихо Цезарю) :
Неважно. От всего он отопрется,
Тем более что нет прямых улик.
Где Катилина?
Цезарь (тихо Крассу) :
Я послал за ним.
Красс (тихо Цезарю) :
Ты дал ему совет держаться смело?
Цезарь (тихо Крассу) :
Ему и так нужда не даст робеть.
Красс (тихо Цезарю) :
Выказывай открыто недоверье
К любому слову в речи Цицерона.
Цезарь (тихо Крассу) :
О, я его взбешу!
Красс (тихо Цезарю) :
И тем поможешь
Его врагам.
(Входит Квинт Цицерон с трибунами и стражей.)
Зачем он брата вызвал?
Что тот ему за новости принес?
Цезарь (тихо Крассу) :
Наверно, наставленья от супруги,
Как должен он держаться.
Цицерон :
Квинт, расставь
Своих людей у входа и по зданью
И всем им благодарность передай.
Отрадно видеть, что еще остались
У Рима верные сыны.
Цезарь :
Антоний,
Как консул мне ответь: что это значит?
Антоний :
Об этом знает лишь мой сотоварищ.
Спроси его. Я обещал ему
Не спорить с ним и получил за это
Его провинцию.
Цицерон :
Отцы, поверьте,
Мне горько сознавать, что я к оружью
Прибегнуть должен для защиты вашей.
И от кого! От гражданина Рима,
Патриция, как вы, и человека
Высокого рожденья и достоинств,
Которые прославили б его,
Когда б он их употребил на благо,
А не во зло родному государству.
Но в нищете родителем зачатый,
Распутницей-сестрой в грехе взращенный,
В аду войны гражданской возмужавший,
Начавший службу родине с убийств
Сограждан знатных и руководимый
Привычкой и наклонностью к разврату,
Чего он может в жизни добиваться,
Как не преступной цели? Сознаюсь,
Я сам в его злодействах убедился
Глазами прежде, нежели умом,
И ощутил их раньше, чем увидел.
Цезарь :
В чем состоят его злодейства, консул?
В неблагонравье ты его винишь,
А сам ведешь себя неблагонравно.
Мудрец не станет из вражды к виновным
Уподобляться им.
Цицерон :
Достойный Цезарь
Божественную истину изрек.
Но если я дерзну ему заметить,
Что и в его неблагонравье можно
Примету преступленья усмотреть,
То нас от изречений неуместных
Избавит он и смолкнет.
(Входит Катилина и садится рядом с Катоном; тот встает.)
Катон :
Вот и он.
Пусть тот, кто верит в честность Каталины,
Садится рядом с ним. Катон не сядет.
Катул (вставая с места) :
И я не сяду, раз Катон не сел.
Катилина :
Зачем так настороженно глядите
Вы на меня, отцы? Прошу смиренно
Назвать причину сдержанности вашей.
Цезарь :
Здесь утверждают, Луций, что намерен
Ты бунт возглавить.
Цицерон :
И докажут это.
Катилина :
Пусть даже так. Ведь если в государстве
Сосуществуют два различных тела,
Одно из коих - слабое, больное,
Но с головой, другое же, напротив,
Здоровое, зато без головы,
Второму вправе я ее приставить.
Отцы, не возмущайтесь, но спокойно
Мне дайте до конца договорить.
Припомните, кто я - и как ничтожен,
Как низок родом обвинитель мой,
Пустой болтун и выскочка бесстыдный,
Кому в борьбе со знатью красноречье
Орудьем служит.
Катон :
Замолчи, изменник!
Он честен и отчизну любит так,
Как и тебе любить ее не худо б.
Катилина :
Катон, ты чересчур к нему привержен.
Катон :
Нет, это ты не в меру нагл и дерзок.
Катул :
Умолкни, Катилина!
Катилина :
Я боюсь,
Что слишком поздно начал защищаться.
Цезарь (в сторону) :
Да сядет ли он наконец!
Катилина :
Пусть мир
Оправдывает сам мои деянья.
Мне это не пристало. Я - невинен.
(Садится.)
Катон :
Невинен ты - как Фурии.
Цицерон :
Как Ата[90].
Когда ж ты покраснеешь, Катилина?
Иль ты злодейством бледным иссушен
И в жилах у тебя не больше крови,
Чем чести - в сердце, доблести - в груди?
Доколе же испытывать ты будешь
Терпенье наше и в своем безумье
Упорствовать? Где тот предел, который
Ты в дерзости своей не перейдешь?
Ужели ни военная охрана,
Что ночью Палатин[91] оберегает,
Ни городская стража, ни испуг
Народа, ни стоящая у храма
Толпа благонамеренных сограждан,
Ни святость места, где сенат собрался,
Ничто тебя не может поразить?
Ужели ты не видишь, что раскрыты
Намеренья твои, а сам ты связан
В любом своем движенье, ибо стало
Про заговор уже известно всем?
Не думаешь ли ты в собранье этом
Найти людей, которые не знали б,
Уж если говорить начистоту,
Что этой ночью делал ты, что прошлой,
Где был, с кем совещался, что решил?
О времена, о нравы! Все, все видят
Сенат и консул, а злодей живет!
Живет? Не только. Он в сенат приходит
И рассуждает о делах правленья,
Меж нами взором жертву выбирая.
А мы, коль посчастливится случайно
Нам от его оружья ускользнуть,
Мним, что тем самым родину спасаем.
Но ведь когда-то были в Риме доблесть
И граждане, которые умели
Обуздывать преступного квирита
Суровее, чем внешнего врага!
Знай, Катилина, что уже издал
Сенат против тебя постановленье[92].
Закон и власть - все есть у государства.
За кем же остановка? Лишь за нами,
Кто в консульскую тогу облачен.
Вот уж двадцатый день ржавеет в ножнах
Стальной клинок сенатского декрета,
Хоть стал бы трупом ты, будь вынут он.
А ты живешь и гнусную затею
Не оставляешь, но осуществляешь.
Отцы, желал бы я быть милосердным,
Хотя опасность над страной нависла,
Но мне, увы, тогда себя пришлось бы
В преступном нераденье обвинить.
Уж лагерем враги отчизны стали
В ущелии, к Этрурии ведущем.
Число их возрастает с каждым днем,
А их главарь здесь, за стенами Рима,
Меж нас, в сенате сеть злодейских ков
Плетет открыто родине на гибель.
