— Руку хочется вытереть после рукопожатия с такой сволочью, — нервно продолжал инженер. — Говорят, больше двух миллионов жизней погибли из-за этого зверя. Наших русских жизней. И не плохих, не преступников… Эх! Лучшая часть русского крестьянства! Самая энергичная, инициативная, деятельная… Как-то при мне умного человека спросили: что такое большевизм? Он и рассказал такую басню. Был, мол, мужик ленивый, никудышный, который завидовал своему дельному соседу и все просил у Бога, чтобы тот послал этому соседу какое-нибудь горе. Богу надоели, наконец, эти просьбы. «Ладно, — говорит. — Пошлю ему несчастье. Но половину такого же тебе!.. Что ты выбираешь?» Подумал завистливый мужик: «Выколи мне, Боже, один глаз. Мне, правда, хуже, будет. Но зато врагу — вдвое». Глубокая по смыслу сказочка! Я часто думаю, что большевизм во всем мире основан только на зависти ленивых и глупых к способным и прилежным… Ведь у нас явная «ставка на сволочь».
— А как же мы с вами? — смеясь, прервал Тухачевский. — Вы работаете на Советский Союз и Красную армию. А я ведь даже большевик, член партии.
Туполев остро и пристально посмотрел на маршала своими маленькими глазами-щелками.
— Коммунист коммунисту рознь. Коммунисты Швеции снимают цилиндры перед своим королем. А у нас этот Ягода, «жаба в манжетах», выбросил лозунг: «каждый коммунист должен быть чекистом»… Сволочь!.. Но я знаю — вы не такой. Разве я пожимал бы так сердечно вашу руку, если бы считал вас таким, как Ягода? Очень я боюсь, что мы с вами оба не вполне «в струе генеральной линии партии». И нас может залить волна зависти и злобы. Разве ГПУ служит интересам России или Гестапо — интересам Германии? Все отсевки, мразь, подонки народа… Но, к сожалению, в их руках власть и пулеметы… Эх… Невольно вспомнишь горькое пушкинское: «Чорт догадал меня родиться в России с умом и талантом»!.. Внезапно Туполев спохватился.
— Простите, Михаил Николаевич, за такое «лирическое отступление». Сорвалось… Ненавижу я эту мясорубку. «Хруст костей — лучшая музыка революции», передразнил он с ненавистью знаменитую фразу Ягоды. Сволочь!.. Возьмите только закон о расстреле малолетних, начиная с 12-летнего возраста. И это в XX веке, в стране счастливого социализма… Эх… — потом, взяв себя в руки, продолжал, как будто ни встречи, ни сорвавшихся слов не было:
— Вот здесь.
Он поставил ногу на белую отметку на бетоне дорожки. — Что «здесь»?
— Именно здесь, по моим расчетам, «Максим» должен оторваться от земли.
Тухачевский с удивлением посмотрел на инженера.
— «Должен»? — переспросил он. — Как вы можете с такой точностью это сказать? Ведь столько привходящих влияний: и ветер, и нагрузка, и шесть моторов, и воля командира корабля, и…
— Нет, — упрямо повторил Туполев. — Колеса отделятся
от дорожки именно здесь!
И он уверенно стукнул ногой по белой отметке на бетоне.
Веселая, говорливая, пестрая людская струя лилась из автобусов к самолету. Несколько десятков рабочих и работниц, награжденных за свою работу честью участвовать в первом большом полете гигантского воздушного корабля над Москвой, медленно наполняли двухэтажный корпус самолета. Присутствовать при отлете прибыло много советских сановников и иностранных дипломатов. Весело шутил с рабочими маршал Буденный, коренастый человек с простым лицом, украшенным известными во всем мире «буденновскими» черными усами. Тут же благодушно усмехался маленький скромный Молотов в сером европейском костюмчике, с дрожащими стеклами пенсне на маленьком носике. Рядом с ним стояли представители советской «знати» — два настоящих графа царского времени — Игнатьев, теперь комдив, и Толстой, писатель, оба переметнувшиеся к Советам из эмиграции. Оба графа были веселы, толсты и беззаботны. Стройный, изящный Каганович, — нарком-путь, — в белом железнодорожном кителе и с умопомрачительной, известной по всей России, складкой брюк, весело приветствовал «своих» ударников. Рядом с ним, нежно прижавшись к его руке, стояла его сестра Роза, жгучая черноглазая красавица в светлом летнем платье.
Когда посадка была окончена, неожиданно из станционного здания вышел в своем обычном костюме, полувоенном кителе и высоких сапогах, — Сталин. Рядом с ним шел, семеня на кривых ножках, сутулый, маленький Ежов, секретарь ЦК партии. Все зашевелились и двинулись навстречу красному диктатору. Но тот только благодушно отмахнулся от приветствий и, ни с кем не здороваясь, решительно полез в кабину самолета. Ягода что-то сказал и один из рабочих мигом уступил свое место новому пассажиру. Когда улыбающееся лицо Сталина показалось в окне каюты, отдельно стоявший Каганович приветливо махнул ему белой фуражкой. Его сестра кокетливо подняла руку, обтянутую белоснежной перчаткой, словно для того, чтобы послать Сталину воздушный поцелуй, но, видимо, не решилась, а только послала жест привета и бросила на улетающего пламенный кокетливый взгляд.
