Сталин никогда не любил этого гордого, спокойного и сильного человека. Не любил еще с тех пор, когда он, тогда мелкий партийный чиновник, пытался претендовать на лавры полководца и после ряда грубых ошибок в военном руководстве (особенно под Царициным и в польской кампании) был Лениным удален из армии. В том отстранении видную роль сыграл именно Тухачевский. А потом, в те времена, когда Сталин был только скромным наркомом по делам национальностей, Тухачевский в своих лекциях в Военной академии о польско-советской войне не скрывал, что роковую роль для результата этой войны сыграло опоздание конной армии Буденного, во главе Реввоенсовета которой стоял он, Сталин… Ну что ж. Теперь наступает время, когда можно будет вспомнить все старое Последний смех лучше первого…
Сталин зловеще усмехнулся и потянулся в темноте за последним стаканом вина. И неожиданно вспомнил, как недавно, в дружеской беседе со старыми кавказскими приятелями: Орджоникидзе — наркомтяжпромом, Берия — начальником НКВД Закавказья и Кандалаки — торгпредом в Берлине, кончая вторую дюжину бутылок вина, они шутливо заспорили — что самое приятное в жизни человека. Орджоникидзе считал — первая ночь с любимой женщиной, Берия — полная бесконтрольная власть над людьми, а Кандалаки — первоклассный ужин с шампанским, когда желудок вполне здоров. Когда с этим же вопросом пристали к Сталину, он, хитро улыбаясь ответил:
— Самое приятное, по-моему, вот что, товарищи: иметь хорошего смертельного старого врага, долгое время дружелюбно улыбаться ему в лицо, выждать хо-о-о-роший момент и… вввва! Ударить его кинжалом в спину. А потом выпить бутылку хорошего кахетинского и с легким сердцем пойти спать…
В семье Сталина вставали рано. Уже в 7 часов утра все видели на балконе за утренним кофе. Дети Сталина, мальчик 12-тч и девочка 14-ти лет, сейчас же после утреннего кофе отправились на автомобиле в закрытую школу для детей высших советских сановников, расположенную в старом загородном имении какого-то великого князя за Серебряным бором. Жена Сталина, Аллилуева, тоже отправлялась в Москву на свою работу в ЦК партии. Последним, обычно, уезжал в Москву Сталин.
Несмотря на чудесное летнее утро, за столом царило молчание — глава семьи был мрачен и раздражителен. Он неохотно бурчал в ответ на вопросы жены и после кофе, кивнув детям на прощанье, медленно подошел к перилам веранды и стал набивать свою неразлучную трубку. Дети — оба черноволосые и черноглазые — украдкой поцеловали мать и весело выскользнули из дома. В аллее их уже ждал закрытый черный автомобиль. Убирая со стола, Аллилуева изредка выжидательно посматривала на молчаливого мужа и, наконец, решилась спросить его:
— А ты, Иосиф, когда едешь?
Сталин недовольно обернулся.
— Ну и когда ты, Надя, привыкнешь не задавать лишних вопросов? — раздраженно буркнул он. — Ведь, сама знаешь давно, что я назначаю свой отъезд всегда внезапно и никому никогда заранее об этом не говорю.
— Знаю, знаю… Я только хотела тебе напомнить, что у тебя сегодня врачебный осмотр. Ты не забыл?
— А ты помнишь хоть раз, чтобы я что-нибудь когда-нибудь забывал?
Голос звучал грубо и резко. Аллилуева незаметно вздохнула и ее полное доброе лицо омрачилось. Она всегда как-то съеживалась при резкостях своего мужа. Когда-то, еще во времена «проклятого царизма», она, веселая, восторженная курсистка, страстно влюбленная в революционный романтизм, вышла замуж за этого мрачного грузина, уже тогда овеянного зловещей славой кровавого террориста и героя. Восторженность и. влюбленность скоро ушли, настоящей любви, как оказалось потом, не было никогда и остался только долг жены и матери — та страшная биологическая сила, которая сцепляет и поддерживает миллионы неудачно сложившихся браков.
Видя, что Сталин не оборачивается, Аллилуева еще раз вздохнула и вышла. Через несколько минут вдали зарокотал мотор, увозивший ее в Москву. Сталин неторопливо докурил свою трубку, тщательно выколотил ее о каблук, посмотрел на большие серебряные часы и вошел в дом. Взяв трубку внутреннего телефона, он вызвал дежурного по охране:
— Дайте машины к 8.40. Маршрут Д., пост II.
