— Увольнение? — протянул он. — Скажи ему, Петерс, что из моей охраны увольнений нет. Нашел себе тоже новое занятие, ишак кавказский — баранов пасти?.. Князь тоже… Ерунда. Дай ему месячный отпуск и наградные — пусть поедет, проветрится. Но держи его под стеклышком. Если там что — болтать будет — понимаешь? — Само собой. Налево.
— И передай еще раз — никаких увольнений, кроме как ногами вперед. Денег на них не жалей: обеспечь ребят всем, чего они только хотят. Но предупреди еще раз: если со мной что-либо случится, — все они… Понимаешь — все сейчас же на тот свет отправятся. Все, понимаешь, все, — подчеркнул резко Сталин. — Круговая ответственность. Понятно, Иоганн?
— Чего же тут не понять? — угрюмо ответил Петерс. — Дело ясное.
На его плоском, рыбьем лице не отразилось ни одной мысли. Он четко, по-военному, повернулся и вышел.
Через несколько минут в кабинете Сталина сидел вызванный Фотиевой Жданов — низенький, плотный человек с модными усами «под Сталина» и живым твердым взглядом. Это была новая звезда на советском горизонте и, как считали некоторые иностранные корреспонденты, даже возможный заместитель «вождя». Во всяком случае, после загадочного убийства Кирова в Ленинграде, Жданов выдвинулся резко и неожиданно. Теперь он был одним из секретарей партии[30] и непосредственным помощником Сталина по управлению партийным аппаратом. Именно эти двое людей решали зловещие вопросы, кого именно из старых партийцев пора снять со счетов жизни. Их решение передавалось в НКВД — сперва Ягоде, теперь Ежову и там, в таинственных кабинетах, готовились сенсационные процессы «шпионов», «вредителей», «предателей» и прочих «гадов».
— Ну, как наш Ягода? — первым долгом спросил Сталин Жданова, когда тот, не торопясь, присел к столу и раскрыл свой объемистый портфель.
При этом вопросе лукавая усмешка поползла по широкому лицу Жданова.
— Все готово, Иосиф, — спокойно ответил он. — Перетряхнули все его прошлое. Ну и, конечно, материалов набрали уйму. Такую сеть можно накинуть, что роскошь. Есть, например, полная возможность обвинить Генриха в том, что он отравил Дзержинского, Куйбышева, Максима Горького. Найдутся данные и о спекуляции и растратах. Дело уже Николая — обладить изъятие Ягоды и соответственные признания. Такие можно выверты сделать, что прямо послушать будет приятно!
На широком твердом лице Жданова опять скользнула ехидная усмешка. Сталин заметил это.
— Ты что?
— Да так, Иосиф… Мелькнула у меня мысль такой изгиб сделать — обвинить Ягоду в том, что он порасстрелял и сгноил в лагерях больше двух миллионов людей специально для того, чтобы возбудить народ против советской власти… А? Генрих-то ведь еврей!
Под черными усами Сталина тоже мелькнула усмешка.
— А вед не глупо придумано! Ну, что ж — действуй в этом направлении.
— Значит — согласен? Диктатор кивнул головой. — Ладно. А как ты думаешь, Иосиф, не приладить ли Ягоду к уже готовому процессу Радека-Пятакова-Сокольникова? Тот с минуту думал.
— Нет, — решительно ответил он, наконец. — Ягода пусть потом пойдет. Будет еще время.
— Хорошо. А Ежов, по-твоему, справится со всем этим?
Сталин тяжелым взглядом посмотрел на Жданова.
— Николаю я сам дам нужные указания…
Утвердив несколько высокопартийных назначений и дав директивы к проведению первых выборов по новой конституции, Сталин вызвал к себе Кагановича, который занимал ответственный пост наркома пути. Он с изумительной энергией и работоспособностью вел дела. Будучи полуобразованным 40-летним человеком, он, казалось, справлялся со всякой работой. Замечательная память и большое практическое чутье, в связи с жестокостью и смелостью, делали из него выдающуюся молодую силу.
Сталин высоко ценил энергию Кагановича и его преданность — слепую преданность породистой собаки своему единственному хозяину. Красному диктатору были нужны такие люди, но и эти люди, типа Жданова, Ежова, Кагановича, выдвигались вперед, только держась за своим хозяином в «струе генеральной линии».
— Вот что, Лазарь, — задумчиво сказал Сталин после небольшого технического доклада молодого наркома. — Давай теперь немного о другом. Ты знаешь, мы планируем постепенное передвижение наших индустриальных центров на восток. Война — на носу, хочешь, или не хочешь. Может быть, даже раньше, чем мы предполагаем. Так вот, брат, что: мы готовим заранее для каждой фабрики, работающей на оборону, ее дубликат в Сибири, на Урале или в Туркестане. С таким расчетом, чтобы можно было туда в любой момент перенести станки, перебросить рабочих и продолжать производство. Твое дело, сам знаешь, обеспечить эти перевозки. Имей в виду, что не только эти перевозки будут производиться в бурное время, но и то, что все это может наступить совсем неожиданно. Ты обязан все предусмотреть заранее и начать это уже теперь. Понятно?
Умные глаза Кагановича опустились в знак того, что он все понял.
— Теперь второе, — продолжал Сталин, набивая трубку. — Позаботься, чтобы в «Гудке», «Индустрии» и других такого рода газетах было побольше фактов о нашей безалаберности, неполадках, прорывах, браке и прочее, тому подобное.
