— Ты смотри, Николай Иванович, — угрожающе, но так же тихо продолжал Тухачевский. — Если я доложу о всем этом безобразии в Центральном комитете, тебе же будут неприятности!
— Да повторяю же тебе — ни черта я об этом не знаю! Давай пройдем вместе к Мейснеру — он у меня секретной слежкой за партийными верхами заведует. Может быть, это он, по дурости, что-нибудь напутал?
— Ну, пойдем. А то — понимаешь сам — я малость спьяна к себе девочку из парт-кабаре затащил; потом, ночью, гляжу, а она в письменном столе моем роется! Если бы фашистка — сразу бы ее убил. Но она призналась, что из твоего заведения…
Мейснер, худой и длинный латыш с бесцветными глазами, был в своем кабинете. Это было не удивительно: весь состав НКВД в эту ночь был мобилизован в порядке боевого задания. И всем нашлась работа — уже больше двухсот человек молодежи томилось в камерах внутренней тюрьмы.
— Скажи, Мейснер, — обратился Ежов к своему помощнику, войдя в его кабинет. — Не ты ли имел глупость приставить к маршалу какую-то там кабаретчицу, по имени Ванда? Не ты ли это безобразие допустил?
Какие-то интонации в голосе начальника показались Мейснеру странными. Ведь именно по личному приказу Ежова за Тухачевским была установлена особенная слежка. А теперь — «безобразие», да еще с таким странным ударением. Ног взглянув в напряженное лицо маршала, он мигом сообразил, что произошло.
— Какая Ванда? В чем дело?
Тухачевский подошел ближе. — ВАС, товарищ, спрашивает начальник, а не вы задаете вопросы, — резко оборвал он Мейснера. — Говорите прямо — ваша сексотка Ванда или нет?
Мейснер чуть растерялся перед напором маршала и вопросительно взглянул на очутившегося сзади начальника. Глаза того ясно говорили «выручай»!
— Моя, — нерешительно пробормотал он и тотчас же пошатнулся от полученной от Тухачевского пощечины.
— Я вам покажу, товарищ Мейснер, как уважать достоинство советских маршалов и членов Цека, — воскликнул он и на смуглых щеках его показались красные пятна. — Я научу вас, как беречь авторитет старых членов партии! Товарищ Ежов, — повернулся он к наркому, — я требую, чтобы этот прохвост был немедленно вышиблен из твоего комиссариата, иначе на первом же заседании Цека доложу об этом безобразии!
Мейснер и Ежов видели, что маршал находится вне себя. И действительно, нервные переживания последних часов довели всегда хладнокровного Тухачевского до грани вспышки. Кобура его револьвера была расстегнута и было очевидно, что разгневанный гость может прибегнуть к оружию. Решительность маршала была известна давно… Вот почему Ежов кинул быстрый предостерегающий взгляд побледневшему Мейснеру и, дружески взяв Тухачевского под руку, примирительно сказал ему:
— Да брось ты, Миша, волноваться из-за ерунды! Ну, дурака свалял Мейснер. Я его, конечно, немедленно вышибу. А может быть и та девка на свой риск и страх активность показать хотела… Из-за чего разговор? «Обо что речь», как говорят в Одессе. Что ты контру за собой чувствуешь, что ли? Ха-ха-ха… Троцкизмом решил заняться?.. Брось, Михаил. Просто ты сегодня не в своей тарелке — то ли перепил, то ли недопил. Пойдем, брат, в буфет, опохмелиться. У меня тоже сегодня ночь аховая…
Тухачевский кинул на неподвижно стоявшего за столом бледного Мейснера последний яростный взгляд и вышел. Когда шаги в коридоре затихли, Мейснер криво усмехнулся и взялся за трубку телефона.
— Комендатура? К вам только что поступила гражданка, присланная маршалом Тухачевским. Освободите ее немедленно и соедините со мной…
Через несколько минут он говорил:
— Ты, Ванда?.. Говорит товарищ Филипп. Ну, как? Горячая ночка вышла?.. Вляпалась? Эх ты, сексотка с тебя, как с навоза пуля. Что?.. Есть материалы?.. Ara!.. Хорошо! Я к тебе приеду часа через два… Да?.. Это здорово… Ну, пока!..
— Ну, как? — резко спросил Сталин, когда утром Ежов пришел к нему с докладом. — Распутал?
Лицо наркомвнудела было усталым и измученным. Он всю ночь провел в лихорадочной атмосфере допросов, напряжения и провокации. Но зато в его папке накопилось немало важного.
— Распутал, товарищ Сталин, распутал малость. Это дело с двумя бомбами было несложным, но ниточка за ниточкой пришлось распутывать многое другое.
— Другое? — вопросительно поднял голову Сталин.
— Да, Иосиф. Что-то я боюсь, что наш Ягода не то допустил, не то ПРОПУСТИЛ многое в среде нашей молодежи. Там далеко не все в порядке. Идет глухое брожение, и ухо нужно держать востро.
— Так… Так… А практически?
— Ну, практически много я за ночь не успел раскопать — ведь больше двухсот человек пришлось изолировать… Основного террориста, — того, что за бомбу брался, чтобы в твою ложу бросить, пристрелить пришлось.
— Что так скоро?
— А это, чтобы другого парня говорить заставить. Первый был очень уж упрям, а другой, как я и предполагал, послабже… Ну, вот, провел он в моем кабинете наедине с трупом часа два, ну и заговорил.
— Почему «в твоем кабинете?»
