— А я сам того первого пристрелил, — лицо Ежова расплылось в морщинках садистского удовольствия и он возбужденно потер всегда потные ладони. — Надо было… Десять пулек из Маузера запустил ему под шкурку. Десять пулек… Весь ковер замазал кровью. Но зато — тот, другой, поглядев всласть на кровушку, а потом и на наши «спецкамеры», заговорил… И где бомбы доставали, и кто участвовал. Правда, много он и сам, видно, не знал, но мне только за одну ниточку ухватиться. За одну только ниточку!.. Ну, конечно, вегетарианские методы пришлось отложить в сторону… Пришлось кое-кого из молодежи пе-ре-вос-пи-тать… Что ж делать — лес рубят, кости летят… Да и то ведь верно — уж кто наши спецкамеры даже только посмотрел — эти на белом свете долго не живут. Рассказать о них некому…
И опять на лице Ежова мелькнуло чувство наслаждения. Сталин молчал несколько секунд.
— Ты, значит, думаешь, что Ягода не заметил всех этих заговоров?
Слова «не заметил» прозвучали с ударением. Ежов подметил это.
— То ли «не заметил», то ли… «не хотел замечать»… Это вроде нашего полета на «Максиме»… Докажи, как и что… А только среди молодежи контрреволюция росла, как грибы. Если бы во время я нити не вскрыл, — плохо пришлось бы тебе и многим нашим…
— Так, так… Ну, тогда, пожалуй, довольно нашему Генриху почтами и телеграфами управлять. Обдумай, как все сделать потише и половчее. Уже пора. В своем новом аппарате ты уверен?
— Да, конечно. Я уже сменил, кого нужно было. Кое-кто сменен и навсегда. А в общем — будь спокоен..
— Ладно. Так ты Ягоду арестуй, но неожиданно, чтобы он не успел ничего уничтожить. Архив у него богатый. Там у него, надо полагать, много документов есть… Про всех… Документы эти — сразу ко мне, не глядя и не показывая никому! Это я крепко говорю тебе, Николай!.. К самой Ягодке пока что не применяй никаких твоих воспитательных мер в спецкамерах. Потом поглядим. Может быть, он еще для какого-либо процесса пригодится. Он-то больше других понимает, что нужно будет говорить то, что мы ему прикажем… Ха-ха-ха… Сломали мы крылья всемогущему коршуну… По вчерашнему делу рапорт у тебя уже готов?
Ежов протянул ему папку.
— Хорошо. Я на свободе просмотрю. Пока, говоришь, следствие идет на полном ходу? Да? Ну, продолжай его и дальше. И не церемонься — всякое такое недовольство нужно каленым железом выжечь. И без сентиментальности к «молодым жизням»… Как это один царский жандармский генерал хорошо сказал: «патронов не жалеть»… Нам стесняться нельзя. «Самое взрывчатое вещество в мире — человеческая мысль». Мы должны ее тушить заранее — не ждать взрыва. Так что, Николай, нажимай…
Он провел рукой по усам и усмехнулся.
— Это, как недавно мне жена дома говорила, насчет всяких реформ, политических перемен в стране. Я ей ответил, как когда-то Столыпин в Государственной Думе: «Сначала успокоение, а потом реформы». Какие — мы еще посмотрим… «Не запугаете», бросил он тогда в ответ на знаки недовольства. Так и мы… Крепкий дядя был этот Столыпин… Он мне почему-то нашего Тухачевского напоминает.
— Вот, кстати и о Тухачевском, товарищ Сталин. За последние сутки о нем выяснилось мно-о-о-го любопытного!
— Ого! — воскликнул Сталин. Лицо его выразило живейший интерес.
— Первое, — начал Ежов, — Тухачевский вчера вечером был арестован вместе с одной студенткой, приятельницей того террориста, который в тебя нацеливался бомбу бросить.
— Он, маршал, со студенткой?
— Вот, вот. И в костюме заправского рабочего. Я его сам в комендатуре освободил. Оказывается, он и главного террориста лично знал!
— Так, так… А девушка?
— Маршал за нее очень просил и ручался. Ну, чтобы не вызывать в нем подозрений, я допросил девушку и выяснил, что она действительно к заговору никакого отношения не имеет. Я ее отправил к Тухачевскому. Тот почему-то об этом очень просил.
Сталин задумчиво покачал головой и молча стал набивать трубку. — Ну?
— Второе: оказалось, что маршал частенько проводит время в компании молодежи, переодетый рабочим. Возит на эти дела его старый шофер Павлов, беспартийный, старый солдат. От наших поручений давно уже отмахивался. И похоже на то, что нередко маршал по таким делам разъезжает.
Ежов замолчал и вопросительно взглянул на Сталина, ожидая реплики. Но тот молчал, нахмурив низкий лоб и опустив глаза.
