— Третье: этой ночью мы подсунули Тухачевскому красивую девочку из нашего кабаре. Правда, она засыпалась и маршал ее накрыл при исполнении, так сказать, «служебных обязанностей». Но все же она дала любопытную сводку: маршал во сне (а он сильно выпивший и взволнованный был) бормотал что-то много о России, Кремле, Родине, ну и прочих таких идеологических херовинах. А на письменном столе она видела какие-то записи. По памяти восстановила эти заметки и я переслал их в шифровальную, но фамилии там были известные: Уборевич, Корк, Путна и другие… Я тебе принесу все эти данные, когда они из шифра вернутся… Теперь четвертое: после ареста этой моей сексотки, — Тухачевский мне же ее и прислал! — Ежов хихикнул, — примчался маршал ко мне с форменным скандалом: почему такое за ним, мол, слежка? Моему помощнику Мейснеру в морду дал и обещал на ЦК вопрос поднять, если я его не вышибу. А Мейснер — молодчага — догадался: все на себя принял, меня в сторону отвел.
— Вышибить? А почему это?
— А эта, хи-хи-хи… «по его мнению, слежка унижает честь старого партийца… Но взволнован наш маршал был до последней степени. Даже удивительно было и… странно… Странненько.
Сталин задумался: двойная жизнь советского маршала, его связь с молодежью, среди которой оказались даже террористы и, наконец, его нервность при раскрытом случае слежки за ним, — все это давало много поводов для размышлений. Несколько минут он молчал. Ежов сидел неподвижно и ждал решений диктатора.
— Н-да, — нарушил тот, наконец, напряженное молчание. — Действительно странно… Жаль, что твоя, как ты говоришь, девочка вскрыта. Но, говорят, только Папа римский не ошибается… Да… А мы вот что, товарищ, сделаем: слежку ты продолжай, только половчее. Мейснера награди за догадливость и переведи в другое место, чтобы маршал наш не волновался… А самому ему мы сделаем, так сказать, генеральную проверку или, проще выражаясь, серьезную провокацию. Тут как раз иностранные генеральные штабы давно уже меня просят кого-нибудь к ним прислать для связи и технических переговоров. Наш маршал недавно уже ездил в Лондон, на похороны короля. Ну, вот я думаю его еще раз послать и в Англию, и во Францию, и в Германию. Если у него в черепе нет скверных мыслей — ну, что ж — тем лучше. Пока он нам человек нужный. А если… Понимаешь? Ежов скупо усмехнулся.
— Добре… А там, за границей, как с маршалом-то?
— Дай директивы всем своим резидентам подготовить все, что нужно, для обстоятельной слежки за маршалом. В каком направлении — сам понимаешь. И не без маленьких провокаций. Потому что после его возвращения я должен решить, как и что… И тогда… Слов нет, ценный он парень, но… незаменимых людей нет.
— Понятно, товарищ Сталин. Все будет сделано.
— И вот еще что, Николай. — Сталин на секунду словно замялся. — Я решил себе еще одного личного секретаря взять.
— К Фотиевой?
— Да… Фотиева пусть остается, — у нее память, как энциклопедия. Да и опыт. Сработался я с ней. А в помощницы ей я хочу дать Розу Каганович. Пусть учится работе… Помогать мне будет… Тем более, что (Сталин помедлил) Аллилуева давно уже отошла от моих личных дел и ей за последнее время что-то сильно нездоровится.
Ясный взгляд Ежова встретился с мрачными глазами грузина. Им немного нужно было, чтобы понять друг друга.
— Да… Печально все это, Николай, но ничего не сделаешь. Старость. Очень боюсь я, что Аллилуева (он не сказал Гжена» и Ежов отметил это) еще чего доброго и скоропостижно помереть может… Сколько у нас за последние годы ценных людей так вот неожиданно умерло!
— Да, — вздохнул Ежов, лицемерно опуская глаза. — И Фрунзе, и Горький, и Дзержинский, и Орджоникидзе, и Куйбышев, и Киров… Судьба!
— Что и говорить, — тяжело вздохнул и Сталин. — Жаль будет, конечно, но хорошо, что дети уже почти взрослые. Так ты того, Николай, потолкуй с соответственными докторами, что бы если там что…. Сам понимаешь, — все-таки жена.
Оба собеседника с минуту молчали. Ежов понял намек диктатора, и в его мыслях смерть Аллилуевой сделалась только вопросом техники и времени. КАК — это было уже простой задачей. Если, скажем, в средние века дамам дарили перчатки, отравленные тайным ядом, и они через месяц умирали от какой-то странной болезни, не оставлявшей никаких следов, то в распоряжении врачей НКВД теперь яды были еще более тонкие…
— Хорошо, — просто сказал Ежов. — Заметано. А теперь, Иосиф, позволь мне тебе еще один сюрприз сделать. Сюрпризец!
Сталин скупо усмехнулся.
— Такой же, как вчера в МХАТ'е?
— Да, вроде того. Съездим со мной на минутку в ГУМ[36]. Сталин удивленно поднял брови.
— В ГУМ? Да что ты чудишь, Николай? Что ты там мне продавать хочешь?
— Поедем, — там сам увидишь! Любопытная штучка: этой ночью на крови отыскал. Едем, товарищ Сталин. Не раскаешься. И всего-то дела на 10 минут. А удовольствия получишь — на целый день. У меня все готово. Все готово!
— Сюрприз, говоришь? Ну, едем, чорт с тобой.
