Заговор Красного Волка полностью

Согласно Кодексу Мореплавания, которым руководствовались все корабли, у капитана Нестефа не было бы иного выбора, кроме как уволить смолбоя, пойманного в драке. Джервик мог рискнуть: он был гражданином Арквала, этой великой империи, раскинувшейся на трети известного мира, и всегда мог подписать контракт с другим кораблем. Более того, он носил медное кольцо с выгравированным Номером Гражданина, записанным в Реестре Имперских Мальчиков. За такие кольца надо было заплатить месячную зарплату, но они того стоили. Без кольца любого мальчика, пойманного на блуждании в приморском городе, можно было принять за беглого или иностранца. Немногие смолбои могли позволить себе медное кольцо; большинство имели бумажные сертификаты, и их легко было потерять или украсть.

Пазел, однако, был кабальным слугой, иностранцем и, что еще хуже, представителем покоренной расы. Если в его бумагах будет написано Списан за драку, ни один другой корабль его не примет. Он будет брошен на произвол судьбы, ожидая, когда его схватят, как монету с улицы, и объявят собственностью нашедшего до конца его дней.

Джервик хорошо это знал и, казалось, был полон решимости спровоцировать Пазела на драку. Он назвал младшего мальчика Мукетч в честь грязевых крабов Ормаэла, дома, который Пазел не видел пять лет. Ормаэл когда-то был великим городом-крепостью, построенным на высоких скалах над замечательной гаванью с голубой водой. Город музыки, балконов и запаха созревших слив, чье название означало «Утроба Утра» — но его больше не существовало. И Пазелу казалось, что почти все предпочли бы, чтобы он, Пазел, исчез вместе с Ормаэлом. Само его присутствие на корабле Арквала было легким позором, как пятно от супа на парадном мундире капитана. После порыва вдохновения Джервика другие мальчики и даже некоторые моряки называли его Мукетчом. Но это слово выражало и своего рода настороженное уважение: моряки думали, что на этих зеленых крабах, которыми кишели болота Ормаэла, лежит какое-то заклинание, и старались не наступать на них, чтобы не случилось несчастья.

Однако суеверие не мешало Джервику и его банде бить Пазела или ставить ему подножку за спиной капитана. А на прошлой неделе стало еще хуже: они нападали на него по двое и по трое, в темных углах под палубами, и с такой злобой, с какой он никогда раньше не сталкивался. Они действительно могут убить меня (как я могу так думать и продолжать работать, есть, дышать?). Они могут попытаться сегодня вечером. Джервик может довести их до этого.

Последний раунд Пазел выиграл: Джервик действительно побоялся ударить его ножом при свидетелях. Но темнота — другое дело: в темноте все делалось в исступлении; оправдания находились позже.

К счастью, Джервик был дураком. Он обладал отвратительной хитростью, но его страсть к оскорблению других делала его беспечным. Несомненно, это был всего лишь вопрос времени, когда Нестеф уволит его. До тех пор надо не давать загнать себя в угол. Это была одна из причин, по которой Пазел рискнул подняться наверх. Другой целью было увидеть «Чатранд».

Сегодня ночью он, наконец, увидит его — «Чатранд», самый могучий корабль во всем мире, с грот-мачтой, такой огромной, что трое матросов едва могли обхватить ее руками, с кормовыми фонарями высотой в человеческий рост и квадратными парусами, большими, чем Парк королевы в Этерхорде. Его готовили к выходу в открытое море, к какому-то великому торговому путешествию за пределы досягаемости империи. Возможно, он поплывет в Нунфирт, где люди были черными; или на Внешние Острова, обращенные к Главному морю; или в Бескоронные Государства, израненные войной. Странно, но никто не мог сказать, куда. Однако корабль был почти готов.

Пазел знал, потому что слегка помог «Чатранду» подготовиться. Дважды за эти ночи они подплывали к борту «Чатранда», стоявшего здесь, в темной бухте Соррофрана. Обе ночи были облачными и безлунными, да и в любом случае сам Пазел был занят в трюме до момента прибытия. Наконец выйдя на палубу, он увидел только черную изогнутую стену, покрытую водорослями, улитками и моллюсками, похожими на сломанные лезвия; пахло смолой, ядровой древесиной и открытым морем. Сверху донеслись мужские голоса, за которыми последовал мощный грохот — на палубу «Эниэля» опустилась платформа. На этот подъемник начали грузить мешки с рисом, ячменем и твердой озимой пшеницей. Затем доски, за ними — ящики с мандаринами, барбарисом, инжиром, соленой треской, соленой олениной, кокосовым деревом, углем; и, наконец, связки капусты, картофеля, батата, мотки чеснока, круги твердого как камень сыра. Еда в умопомрачительных количествах: запас на шесть месяцев без выхода на сушу. Куда бы ни направлялся Великий Корабль, он явно не хотел зависеть от местного гостеприимства.