Заговор Красного Волка полностью

Когда больше ничего нельзя было положить, подъемник поднялся как по волшебству. Некоторые из старших мальчиков схватились за веревки, смеясь, когда их подняли прямо вверх, на пятьдесят футов, шестьдесят, и перебросили через далекие поручни. Возвращаясь на опустевшем подъемнике, они держали в руках яркие пенни и сладости — подарки от невидимой команды. Пазелу было наплевать на подарки, но ему до смерти хотелось увидеть палубу «Чатранда».

Прямо сейчас корабли были его жизнью: за пять лет, прошедших с тех пор, как Арквал поглотил его страну, Пазел провел на берегу меньше двух недель. Прошлой ночью, когда подъемник стал подниматься в последний раз, осторожность покинула его: он ухватился за угловую веревку. Джервик разжал его пальцы, и Пазел рухнул обратно на палубу «Эниэля».

Но сегодня ночью на маленьком суденышке не было груза, только пассажиры: три тихие фигуры в плащах моряков, совершившие этот переход за одну ночь из Беска в Соррофран. Они держались особняком от команды и даже друг от друга. Теперь, когда в поле зрения появились голубые газовые фонари соррофранской верфи, эти трое устремились вперед, по-видимому, желая — так же страстно, как и сам Пазел — взглянуть на легендарный корабль.

Одним из этих троих, к великому восторгу Пазела, был доктор Игнус Чедфеллоу — стройный мужчина с обеспокоенными глазами и большими, умелыми руками. Известный имперский хирург и ученый, Чедфеллоу однажды спас императора и его конную гвардию от смертельной разговорной лихорадки, посадив людей и лошадей на шестинедельную диету из пшена и чернослива. Он также собственноручно спас Пазела от рабства.

Трое пассажиров поднялись на борт на закате. Пазел и другие смолбои пихались и толкали плечами друг друга у поручней, соревнуясь за возможность протащить сундуки на борт за пенни или два. Заметив Чедфеллоу, Пазел вскочил, помахал рукой и почти закричал: Игнус! Но Чедфеллоу бросил на него мрачный взгляд, и приветствие застряло у мальчика в горле.

Пока Нестеф приветствовал своих пассажиров, Пазел тщетно пытался поймать взгляд доктора. Когда кок крикнул: «Смолки!», он спрыгнул с трапа раньше других мальчиков, потому что у Нестефа была привычка приветствовать новых пассажиров кружкой горячего чая с пряностями. Но сегодня вечером на чайном подносе было нечто большее: кок нагрузил его печеньем из мускусной ягоды, конфетами из красного имбиря и семенами лукки, которые нужно было жевать для тепла. Тщательно удерживая равновесие, чтобы не уронить деликатесы, Пазел вернулся на верхнюю палубу и направился прямо к Чедфеллоу, его сердце бешено колотилось в груди.

— Если вам будет угодно, сэр, — сказал он.

Чедфеллоу не оторвал глаз от залитых лунным светом скал и островков, и, казалось, не услышал. Пазел заговорил снова, громче, и на этот раз доктор, вздрогнув, обернулся. Пазел неуверенно улыбнулся своему старому благодетелю. Но голос Чедфеллоу был резким.

— Где твое воспитание? Сначала ты обслужишь герцогиню. Пошевеливайся!

Пазел, с пылающими щеками, отвернулся. Холодность доктора ранила его сильнее, чем любой удар Джервика. Не то чтобы это было совсем уж удивительно: Чедфеллоу, часто казался испуганным, когда его видели с Пазелом, и никогда не разговаривал с ним подолгу. Но он был самым близким к Пазелу человеком, остававшемся в этом мире, и он не видел доктора в течение двух лет.

Два года! Его руки, разрази их гром, дрожали. Ему пришлось с трудом сглотнуть, прежде чем он заговорил с герцогиней. По крайней мере, он надеялся, что она была герцогиней, сгорбленной и древней женщиной на три дюйма ниже самого Пазела, которая стояла у фок-мачты, бормоча и теребя золотые кольца на пальцах. Когда Пазел заговорил, она подняла голову, пристально посмотрела на него большими, молочно-голубыми глазами и ее сухие губы изогнулись в улыбке.

— Эхиджи!

Ее скрюченная рука метнулась вперед; ноготь царапнул его по щеке. Побежали слезы. Старуха приложила смоченный палец к губам и ухмыльнулась еще шире. Затем ее взгляд упал на чайный поднос. Сначала она сунула в рот три самые большие имбирные конфеты, а четвертую положила в карман. Затем извлекла из складок своего плаща старую, обгоревшую трубку. Пока Пазел ошеломленно наблюдал, она вытряхнула наполовину сгоревшую табачную пробку в миску с семенами лукки, размешала большим пальцем, а затем вдавила всю смесь обратно в трубку, все время шепча и попискивая про себя. Затем ее глаза снова нашли Пазела.

— У тебя есть кремень?

— Нет, мэм, — сказал Пазел.

— Для тебя леди Оггоск! Тогда принеси лампу.

Не так-то просто принести что-нибудь, держа в руках чайный поднос. Пазел думал, что у него сломаются руки, пока он высоко держал латунный палубный фонарь, наполненный моржовым жиром; все это время леди Оггоск боролась со своей трубкой. Запахи горящего жира, табака и семян лукки заполнили ему ноздри, а дыхание леди, пока та пыхтела и икала, схоже было с дуновением из пропахшей имбирем могилы. Наконец трубка разожглась, и Оггоск захихикала.