Заговор Красного Волка полностью

Лежа на своей полке, она слышала, как они суетятся в носовом трюме, болтают и распевают свои алчные песни. Ее народу приходится защищаться от них.

Крысам нельзя доверять. Они обещали мир, и иногда пытались сохранить его в

течение недели или двух. Но когда еды становилось все меньше, в их глазах

появлялся определенный блеск. Они собирались по краям бункеров икшель, или

угрожающе следовали за разведывательным отрядом, или лежали в засаде…

Но люди не крысы, Таликтрум, подумала она с мольбой, которую никогда бы

не позволила себе озвучить. Она почти слышала его смеющийся ответ: Совершенно

верно, тетя. Они еще хуже.

...не двигайся, мальчик ормали, проснись и не двигайся. Ты слышишь меня, не

так ли? Проснись; и поскольку ты ценишь свою жизнь, не двигайся.

Пазел открыл глаза. Темнота. Он лежал в своем гамаке среди пятидесяти

других смолбоев, подвешенных на душной жилой палубе, как окорока в коптильне.

Рейаст спал в двух футах под ним, а Нипс — в двух футах выше. Храп и сопение

разносились по темной палубе.

Но голос не был сном.

Он исходил откуда-то прямо из-за его головы. Женский голос, но у него был

такой же странный, тонкий звук, как и у голосов из люка. Ползуны. Они уже нашли

его. Даже если бы он хотел ослушаться, Пазел был слишком напуган, чтобы

пошевелиться.

— Хорошо, — сказал голос. — Теперь слушай внимательно, мальчик. Я держу

меч у твоего горла. Если понадобится, я перережу тебе большую вену и вложу в

твою руку твой собственный нож, а утром команда похоронит тебя в море без

предсмертной молитвы, как самоубийцу. Твоя жизнь висит на волоске. В любой

момент, который мы выберем, в любом месте на корабле, мы можем оборвать

этот волосок И мы немедленно это сделаем, если ты дашь нам хоть малейший

повод.

Затем Пазел почувствовал это: рука, меньше беличьей лапы, вцепилась в его

спутанные со сна волосы.

— Кивни, если понимаешь, — сказала женщина.

Дрожа от ужаса, Пазел кивнул. Веревки гамака заскрипели, и он подавил

вздох. Они были повсюду вокруг него. Ноги, руки, живот, двадцать или больше

ползунов, напряженные, как кошки. Какое-то бесконечно бледное свечение из

94

-

95-

люков позволяло ему видеть их плавные движения, их конечности, ощетинившиеся

силой. Они держали мечи, кинжалы, копья. Кончик невидимого лезвия царапнул

его чуть ниже уха — нетерпеливо, подумал он.

Крошечная босая нога шлепнула его по лбу, затем еще одна по щеке, и

внезапно Пазел обнаружил женщину ростом восемь дюймов, смотрящую на него из

центра его груди.

Он едва мог видеть ее, но знал, что она была их королевой. Какое-то

естественное достоинство сквозило в том, как она стояла, слегка расставив ноги, прямо и спокойно глядя на него поверх его колотящегося сердца.

— Ты не будешь лгать, — заявила она, убирая свой крошечный меч в ножны.

— Мы, икшель, чуем это, перемену, которая происходит с великаном, когда он

лжет. У меня нет желания убивать тебя — на самом деле, совсем наоборот. Но

путь, по которому я иду, не допускает ни поворотов, ни ошибок. Поэтому я убью

тебя, если ты солжешь. Скажи мне: ты говорил с кем-нибудь о голосах, которые

слышал на верхней палубе?

Пазел покачал головой: нет.

— И даже не пытайся: это будут последние слова, которые ты когда-либо

произнесешь. Теперь объясни, как получилось, что ты можешь слышать нас, наши

естественные голоса, которые никогда не мог слышать ни один человек, так ясно,как если бы мы искажали нашу речь для человеческих ушей. И расскажи нам, как

ты узнал наш язык. Говори тихо и будь краток.