— Когда мне было шесть, выдалась мягкая ранняя весна, а за ним последовало благодатное, полное дождей и солнца лето. Отец собрал двойной урожай. Я так отчетливо помню, как они поехали на ярмарку, продавать его. Когда все погрузили на телегу и укрыли рогожей, мама склонилась и поцеловала меня в лоб. И, как всегда, когда она это делала, меня окутала волна аромата лаванды. Она сказала, что привезет мне медовый расписной пряник и солдатиков, а я попросил о книгах. Отец закатил глаза и сказал, что я слишком много читаю, но ласково потрепал по волосам и пообещал что-либо присмотреть. Они уехали, а мы с братьями остались дома. Я весь день играл на дороге, поглядывая в сторону уехавшей повозки. Городок находился в дне пути от нашей фермы, и они должны были вернуться к следующему вечеру. После полудня с востока пришли тучи. Они заволокли все небо и вскоре полил дождь. Он застал их в пути, размыл все дороги, и вернулись родители измотанными, продрогшими и промокшими до нитки. А на следующее утро мама проснулась в жару. Мы послали в деревню за травницей, но ее отвары не помогли. Начался кашель, через два дня утром она не узнала меня, когда я зашел к ней в комнату. Отец положил мне руку на плечо и велел быть сильным. А ночью он вошел к мне в комнату весь в слезах и сказал, чтобы я пошел проститься с мамой. — Аурвандил смотрел куда-то в пространство, его голос стал бесцветным, — она лежала совсем не похожая на себя. Бледная, измученная, исхудавшая. И я вдруг с чего-то решил, что это отец убил ее. Не спрашивай почему, я не знаю. Я не мог смириться с тем, что это произошло само собой, что некого обвинять в ее смерти. Я что-то стал кричать, в чем-то его обвинять, меня долго успокаивали. Похороны я помню очень смутно — меня чем-то опоили, чтобы я не прыгнул в могилу. И с той поры я проводил день за днем на ее могиле. Я там открыл, что чувствую камни, там стал читать книги по алхимии. Отец вскоре понял, что фермером я не стану, подкопил денег и отправил меня в академию. Он так и не отошел от ее смерти, замкнулся в себе.
— И ты тоже? — сочувственно спросила Горислава.
— Нет, — покачал головой Аурвандил, — я не мог простить отцу, что он ее не спас. Наверное не простил до сих пор, хоть и понимаю, что ничего тот поделать не мог. Но когда я сменил обстановку и уехал учиться, все изменилось. У меня появились друзья, я узнавал много нового, я впитывал все, как губка, и меня очаровал Люнденвик, его шумная оживленность, его возможности. И я стал обычным подростком, потом юношей. А потом я подружился с Ингимаром. Мы были знакомы с первого дня, но не сразу сошлись. И когда он стал рассказывать мне подробнее о своем даре, у меня вдруг что-то щелкнуло внутри. Я не был дома с тех пор, как уехал. Не приезжал ни на каникулы, ни на праздники — я не мог.
Все в доме напоминало мне о матери. Но теперь меня иррационально сильно потянуло на ее могилу. Я понял: ведь Ингимар некромант. Причем талантливый и очень сильный. И я стал упрашивать его поднять маму. Он долго отнекивался, очень долго, но, наконец, он призвал ее дух. И это было… — глаза алхимика влажно заблестели, и он опустил веки, — это было, как глоток свежего воздуха после затхлости подвала, как первый день, в который спал затяжной жар, я говорил с ней и плакал, а она утешала меня! Клянусь, в воздухе витал запах лаванды! И мы говорили всю ночь — я даже не заметил, как Ингимар вышел из моей комнаты. Но пришел рассвет, и она, благословила меня, попрощалась и исчезла… Растаяла в воздухе, распавшись на мириады сверкающих пылинок. И тогда я по-настоящему сошел с ума. Я углубился в алхимию по-настощему, я понял, как многого она еще не открыла, я начал экспериментировать сам в академической лаборатории. Учеба отошла на второй план. Я стал одержим единственной идеей.
— Какой? — спросила Горислава, холодея от предвкушения чего-то зловещего.
