Заговор небес полностью

А потом, когда ты уехал во второй раз, я поняла, что это навсегда. И перетерпела, моя жизнь стала налаживаться – да, как ни странно, судьба стала идти на лад – я покончила с тобой, Джейк, я вычеркнула тебя из своей души и из своего сердца… Боречка пошел в садик и стал меньше болеть, а я встретила Мещерского – такого молодого, сильного, спокойного, уверенного в себе, он только-только вернулся из армии, на плече татуировка ВДВ, – и я покончила с Жанной и со всеми этими западными скотами, койками в «Национале», и только молилась, чтобы Мещерский никогда, ничего, ни о чем не узнал – ни о моей «работе», ни о тебе, ни о ребятах в мышиных костюмчиках, ни о том, чем мы занимались с Жанной…

И мы жили с Мещерским как муж и жена, и собирались пожениться, и он мне обещал любить Боречку и заботиться о нем как о своем и подкидывал его к потолку, а тот хохотал во весь беззубый рот – и Мещерский тоже смеялся и говорил: десантник растет… Мещерский привез меня с Боречкой впервые на аэродром, и прыгнул с парашютом сам, и уговорил меня, и с третьего раза мне понравилось – прыжки были так похожи на любовь, точь-в-точь как оргазм, только без этого всегдашнего чувства вины, и я делала пять, семь прыжков в день – для меня это был словно день любви… Днем меня любило небо, а ночью меня любило тело Мещерского, и мы – я, он и небо – были так близки друг к другу… Мы лежали ночью на полянке, неподалеку от аэродромного поля, я чувствовала на себе тяжесть тела Мещерского и смотрела в небо – а оно подмигивало мне всеми своими звездами…

…Вспоминая о единственно теплых днях своей жизни, Маша еще тесней сжалась в комочек в ледяной сырости камеры…

Джейк, зачем ты появился тогда? Зачем возник снова в моей жизни? Что принесло тебя на наш советский аэродром? Может, неспроста о тебе так пристально выспрашивали те два парня из наших органов и ты был шпионом – а, Джейк?.. Твое третье появление испортило все. Оно спугнуло мне удачу. Жизнь опять пошла наперекосяк…

Нет, я не думаю, что это ты, Джейк, рассказал моему Мещерскому обо мне – о том, кем я была… Не думаю, чтобы ты был способен на такую низость, Джейк… Но если не ты – тогда кто же, Джейк?.. Нет, я не обвиняю тебя, Джейк. Я никогда не узнаю, кто рассказал обо мне Мещерскому… Это мог бы сделать ты, Джейк, а могла и Жанна, из зависти к моему счастью и для того, чтобы я опять работала на нее… А могли – и те двое парней из комитета, чтобы я продолжала работать на них… А может, Мещерский ни о чем и не узнал – может, он тоже, как ты, Джейк, просто испугался, струсил, убежал, как пугаются многие мужчины большого чувства и ответственности перед настоящим женским чувством и перед самой женщиной…

И когда от меня ушел Мещерский и мы опять остались с Боречкой одни, мое сердце во второй раз покрылось коркой льда – и теперь этот панцирь уже никому не дано было растопить… Я стала ледяной, я стала снежной королевой – и теперь я уже была готова ко всему – и готова на все…

…Пар изо рта шел в этой камере: здесь было холодно – так же холодно, как вот уже много лет было холодно на сердце у Маши…

Джейк, – продолжила свой мысленный разговор она, – неужели ты думаешь, что во мне что-то дрогнуло в то утро, полтора года назад, когда ты снова позвонил мне? Позвонил – из своей жирной, толстозадой Америки? Позвонил – как всегда, самодовольный, но я-то сразу поняла: ты тянешься ко мне за утешением, за лаской… У тебя, оказывается, Джейк, ни одной родной души нигде не осталось – так ведь, Джейк? И ты опять решил прибиться ко мне… При первых звуках твоего телефонного голоса я сначала хотела сразу послать тебя – послать американским и русским матом: fucken shit, говнюк, мать твою!.. Но что-то остановило меня, Джейк, – я поняла тогда, что это – мой шанс. Ты – мой шанс. Мой и твоего, Джейк, сына, Бореньки, которого ты так никогда и не хотел признавать… И ради этого шанса – я поняла это, Джейк, – я уже тогда была готова на все…

Ты помнишь, Джейк, как там, в твоем захолустном Огайо, я соблазняла тебя – а, Джейк? Как я трудилась над твоим трухлявым пенисом? Как ты жалко бормотал: «Виагра, надо принять виагру» – и как радовался, и целовал меня, и плакал от умиления, когда у тебя получилось?