Значит ты, гадский Джейк, подумала я горько, решил мне еще раз, через океан, отомстить за свое унижение. Ты выполнил свою угрозу. Ты вычеркнул меня с Боренькой из своего поганого завещания. И, значит, мы не получали ни черта.
И вот тогда я твердо решила: этому не бывать. И понимала: уж теперь-то я не остановлюсь ни перед чем. И на это толкнул меня ты – ты, Джейк!
Сперва я думала, что все будет просто. Очень просто, Джейк. Четыре или пять выстрелов. И все, Джейк. Твоих прекрасных сраных наследниц – больше не будет…
Я купила пистолет, Джейк. Знаешь ли ты, как просто в России купить пистолет – наверно, еще проще, чем в твоей гадской, вооруженной до зубов Америке? Ты просто приходишь на рынок – на любой московский оптовый рынок, ты с полчасика шляешься там и наблюдаешь за хачиками, и вычисляешь того черненького, кто у них за бригадира. И ты подходишь к нему и говоришь, что хотела бы купить оружие. Конечно, он говорит с усмешечкой: ты что, женщина, ничего у меня нет, и уходит, оборвав на полуслове и даже не обернувшись. Но ты продолжаешь толкаться на рынке, и еще через полчаса к тебе подходит чернозадый мальчонка и говорит: через час в лесопосадке. И ты снова гуляешь, вроде бы беззаботно, но уже знаешь, что тебя
Все без обмана, я опробовала этот «макаров» в лесу, мне понравилось стрелять, я с удовольствием представляла, как разлетаются головы моих так называемых подруг… Но потом я познакомилась с ментом – конечно, я переспала с ним – и навела разговор, и он рассказал мне, что оружие на рынках –
Значит, поняла я, из этого пистолета можно сделать только один выстрел – или собрать
И тогда я позвонила нашему Фомичу – как удачно, от него ушла жена, и он нуждался в утешении – и стала спать с ним… Я исподволь вызывала в нем ностальгию… Парашютное братство, прыжковая романтика… Я надеялась, что однажды он соберет всех
И тогда я стала готовить запасной план. Он был чертовски хорош, и планировать смерть, мечтать об их смерти – мечтать разумной, холодной, ясной головой – оказалось едва ли не слаще, чем потом убивать.
Вы все думали, – обращалась Маша теперь и к Кате, и к Насте, и к Валентине, что я просто никчемная алкоголичка, что я только и умею, что пить и прыгать, прыгать и пить, а я – вы поняли уже? – умею в этой жизни и кое-что другое. Я умею быть хладнокровной. Я умею изворачиваться. Я могу не дрогнуть. Я могу казаться одной, а быть – другой. Я умею соблазнять. Я умею рассчитывать ходы и планировать
Вы, наверно, думаете там все: зачем она принялась перечить Джейку? Зачем просила одна – все? Разве мало ей было двенадцати с копейками миллионов долларов – как и всем, поровну, по-братски? А я не хотела делиться с вами – ни поровну, ни по-братски! Я хотела получить компенсацию – за все: за ложь, которой меня кормили, за предательства, на которые меня толкали, за унижения, что я переносила… И – за Бореньку, выросшего сиротой, без отца, без бабушек: только я, да аэродром, да случайные любовники, да высокомерные подруги… Неужто все это, вместе взятое, не стоит пятидесяти миллионов долларов?! Мне, одной, без всякой дележки?!
Значит, с удивлением подумала она, я – не изо льда. И я – еще не умерла… Ах, как хорошо, как сладко мне было планировать все… Как жутко решиться – словно перед первым прыжком… И как же сладко было потом лететь – быть хладнокровной, точной и ничем не выдать себя: ни словом, ни взглядом, ни жестом…
Жаль, конечно, что они не умерли тогда, на даче у Валентины, все вместе: и Катя, и Дьячков, и Фомич, и Валя… И этот Настин хлыщ… И я сама… Тогда бы все было много проще… Но жребий в тот раз выбрал одну только Настю… Настю… Как красиво она тогда умирала… Все напускное, мирское, суетное отлетало тогда от ее лица… Оно на глазах становилось спокойным и ясным…
