Единственным уголком современности в этой квартире был компьютерный стол. Даже кресло – удобное, с высокой спинкой. На нее-то следователь и запрокинул устало голову, прикрыв глаза. Им завладели отчаяние, беспомощность и апатия, которая временами сменялась злостью. Злостью на нее и на себя… Как, черт возьми, как это произошло? И не было никакой возможности увидеться с ней. Администрация СИЗО отказала ему во встрече с подследственной. Не понятно, на каких основаниях срок пребывания Дарьи в карцере продлили еще на неделю. Неужели она попала туда из-за него? Но ведь она хотела о чем-то говорить с ним. Может, что-то вспомнила? Или случилось нечто такое, о чем она желала сообщить?
Он с горечью представлял, как ей там тяжело, страшно, одиноко. Эти мысли его самого повергали в еще большее отчаянье. Но как он мог помочь? Все-таки телефон являлся серьезным нарушением правил СИЗО. Вдруг его озарило. Она должна узнать, что дорога ему, что он ее не оставит.
После того пикантного случая он каждую ночь прокручивал в голове эту ситуацию и в его фантазиях все происходило вовсе не так, как было в реальности. В них он не сбегал, словно растерянный мальчишка.
Каплин поймал себя на мысли, что снова думает о том моменте в СИЗО, который томил, терзал его воображение уже столько времени, не давая спокойно спать по ночам. Все это жгло его изнутри и требовало выхода…
Неделя, в конце концов, все-таки подошла к завершению. В день, на который была намечена поездка в пенитенциарное учреждение, Каплин с самого утра находился в приподнятом настроении. Считал часы до полудня.
И вот, наконец, ее привели… Дарья Лисневская безмолвно опустилась на стул и зябко поежилась. В карцере она простудилась, что не удивительно. Ее страшно морозило, в голове был полнейший сумбур. Она плохо понимала, что вообще происходит. Даже когда увидела Каплина, как обычно что-то писавшего в своем блокноте, ничего внутри не екнуло. Ни стыда за свой прошлый поступок, ни радости от встречи она не испытывала. Лишь слабость и желание лечь в постель, укрыться с головой одеялом и спать, спать, спать…
Лев Гаврилович поднял на нее взор. Вот такая, в свитере и джинсах, она была ему более близка и понятна чем тогда, при первой их встрече, в деловом костюме и на шпильках. Эта женщина каким-то немыслимым образом совмещала в себе все, о чем он когда-либо мечтал, что вызывало в нем безумное по силе желание, и что он был способен полюбить.
Сейчас она сидела перед ним такая же, как обычно, но что-то неуловимо изменилось. Ее взгляд… Да, изменился ее взгляд. Он потух. В нем пропала уже привычная искра дерзости и насмешливости. Как будто внутри у Дарьи что-то сломалось.
На самом деле так и было. Ее основным состоянием в последнее время стало обреченное равнодушие. Правда, его появление все же немного расшевелило ее чувства. Осознание того, что он вот, рядом, что с ним все хорошо, было похоже на то ощущение тепла и уюта, которое испытывает человек, попавший промозглым вечером в теплый дом с камином и ароматом пирогов.
– Даша, я знаю, что вы были в изоляторе… – начал он каким-то извиняющимся тоном.
– Сама виновата, – бесцветно вымолвила она.
– Вам нужно будет сдать кровь, но я вижу, вы простужены.
– Да, немного приболела. Зачем мне сдавать кровь?
Каплин потер переносицу. Их разговор начался совершенно иначе, чем он ожидал.
– Так нужно, – сказал следователь, надеясь, что расспрашивать она не станет.
– Хорошо. Если нужно – сдам, – согласилась Дарья и после короткой паузы продолжила: – Я решила вам кое-что рассказать… Только вы должны мне гарантировать, что эта информация останется между нами. И что лично вы будете заниматься моим делом, никому его не перепоручая.
Лев Гаврилович озадаченно смотрел в лежавший перед ним блокнот, страницы которого были исписаны убористым почерком.
– Если эта информация касается смерти Шарлеруа, я не могу гарантировать вам, что она останется между нами. Вы же понимаете, что все вносится в материалы дела.
Дарья неопределенно пожала плечами. Дескать, как знаете. Ее требования походили на ультиматум. Получается, она станет говорить откровенно только после его обещания соблюсти эти условия.
– Даша, у меня с вашим делом полный тупик. Если так и будет, то вы сядете за убийство вашего… гм… кондитера. А я этого очень не хочу, – сказал Каплин со всей серьезностью.
– А чего же вы хотите? – спросила Лисневская, прямо глядя в его глаза.
Потом будто сама устыдилась, отвернулась и притихла. Он ничего не ответил на ее вопрос. Сидел, подперев ладонью подбородок.
– У вашей матери могли быть отношения с Шарлеруа? – вдруг спросил следователь.
Молодая женщина слегка переменилась в лице.
– Я не знаю. Спросите у нее.
– Спрошу, куда ж я денусь. Уже вызвал ее на допрос…
– Да? – Дарья подняла голову.
– И вашего супруга тоже. Он словно нарочно от меня бегает. Помните, я спрашивал у вас, связана ли его деятельность с криминалом? Вы толком ничего не сказали.
– Я уже говорила, что ничего о его делах не знаю, – вздохнула Лисневская.
