Лишь на четвёртый день мятежа мы узнали, что лидером восставших был Луций, которого многие из нас считали самым главным среди кюров Пещеры. Похоже, в его планы входило сместить Агамемнона, и далее, заняв его место, продолжать действовать в пределах схемы, разработанной и начатой Агамемноном. Это не было вопросом свержения государства, или отказа от его интриг и имперских амбиций, это было лишь прибирание государства к рукам, со всеми его имеющимися силами. Луций, если можно так выразиться, был заинтересован не столько в ниспровержении трона, сколько в смене задницы, на нём восседавшей. Для меня не были секретом, причём довольно давно, ревность, зависть и негодование, которые испытывали многие из простых кюров к своим сородичам оказавшимся наверху, по любой причине, будь то ум, энергия, видение ситуации, заслуги, удача в неком соревновании, кровные связи, политические махинации, стечения времени и места или простое везение. Если им не выпало носить золотую цепь, почему это должен делать кто-то другой? Пусть либо все ходят с золотыми цепями, либо никто. Я предположила, что золотые цепи, если можно так выразиться, будут существовать всегда, хотя, возможно, не всегда выставляться напоказ. Похоже, они не понимали, что не каждая золотая цепь видима. Для введения и укрепления равенства требуются те, кто будет это равенство насаждать, и это приводит к новому неравенству. Но это станет очевидным только тогда, когда новый институт будет водружён на пьедестал. В любом деле важен порядок, и вопрос лишь в том, кто этот порядок возглавит. Масса, управляемая и используемая, пробуждённая и направляемая, терзаемая и кровоточащая, когда разрушения и убийства останутся позади, когда шоу завершится, всё равно остаётся массой.
Я лежала в клетке. Нагая и беспомощная.
Другие кейджеры точно так же как и я, были узницами таких же тесных камер. Как животные, мы ждали бы решения хозяев.
Ситуация в Пещере по-прежнему оставалась напряжённой.
Дверь рабской комнаты скрипнула и немного приоткрылась, совсем чуть-чуть. Джейн вскрикнула, и я, прижавшись правой щекой к прутьям, попыталась разглядеть того, кто находился за дверью. Джейн сидела в клетке с другой стороны комнату, и легко могла видеть того, кто был на пороге.
Затем раздался крик другой девушки, и я увидел его. Он был огромен, четыре мощных лапы, футов шесть или семь в холке, широкая треугольная голова, в тот момент опущенная ниже его плеч, густой, шелковистый, желтовато-коричневый мех. Бросались в глаза широкие лапы, позволявшие такому существу легко передвигаться по склонам скал, льду и глубокому снегу. Он двигался с неожиданным для его размера изяществом, которое скорее можно было бы ожидать от зверя меньших размеров. Его огромные глаза обвели помещение внимательным взглядом, уши с кисточками на концах, склонились вперёд. Зверь припал на живот, и его длинный хвост заметался из стороны в сторону. Он казался расслабленным, и лишь движения его хвоста выдавали его внутреннее напряжение. Никогда ещё я не видела такое животное так близко. Нет я, конечно, видела одного, возможно, даже этого самого, несколько недель назад на склоне горы, напротив главного входа в Пещеру, но до него было триста или четыреста шагов.
Я подозревала, что вход теперь никто не охранял. Если там и появлялись кюры или люди, то лишь время от времени.
Я рефлекторно отползла к задней стенке клетке, когда зверь, опустив голову к полу, двинулся в мою сторону. Я замерла, ни жива — ни мертва. Он тоже остановился и присел. Затем он ещё немного приблизился ко мне, и снова замер. Он не бросился вперёд, не атаковал. Он лишь приблизил свою широкую морду почти к самой решётке. Я видела, как раздулись его ноздри, а затем он буквально прижался к прутьям. Я даже дышать перестала, стараясь не шевелиться. Зверь негромко заворчал, как будто озадаченный увиденным, и попытался просунуть свою лапу между прутьями, но те были поставлены так близко, что лапа не пролезла внутрь клетки. В какой-то момент я увидела его клыки. Они не были окровавлены. Наконец, зверь отступил, озираясь вокруг себя, а потом и вовсе вышел из комнаты.
Моё сердце начало колотиться с бешеной скоростью. Я попыталась вдохнуть, с трудом проталкивая в себя воздух. Больше я ничего не помнила, думаю, я потеряла сознание.
Спустя пятнадцать дней бунт в целом был подавлен.
