Стучало сердце, поскрипывал дом, тикали часы, гудел очередной самолет. Хотя, скорее всего, это не самолет гудел, а урчал пустой желудок. Старый заяц все же проголодался, подполз к оставленному Мией угощению, которое напоминало мятую тряпку, и отщипнул краешек. «А в самолете, говорят, дают томатный сок», — вспомнил Хэл. Он никогда не пробовал томатный сок и сомневался, что вообще какой-нибудь заяц в мире пробовал, но вдруг это вкусно? Тогда он будет первым.
Занятый едой и размышлениями, Хэл не услышал, как повернулся ключ в замке и хлопнула входная дверь внизу.
Его первое одеяло дома было старым, ватным, в атласном чехле и хрустящем пододеяльнике. Одеяло принес отец и сказал, что оно куплено еще его отцом и лежало на антресолях, а теперь послужит новому хозяину. Леон не знал, что в школе приемных родителей отцу рассказали, как полезно укрывать детей тяжелыми одеялами, так тревожный и беспокойный ребенок чувствует себя защищенным. Он укрылся до подбородка и лежал смирно на спине, не шевелясь, пока не выключили свет и не оставили его в детской. Потом аккуратно подоткнул одеяло со всех сторон, сунул в рот большой палец и постепенно заснул, шумно дыша и вздрагивая.
Социальный работник, передавая документы приемным родителям, предупредила, что у приютских детей, не знавших семьи, большая беда с привязанностью. Она так и сказала: «большая беда». Проходит очень много времени, прежде чем такой ребенок начнет доверять взрослому и искренне почувствует необходимость в конкретном человеке, а потом уже и любовь. Сначала он будет использовать людей. Последние слова об использовании, видимо, больше всего запомнились матери.
— Он никогда не полюбит нас! — говорила она отцу за закрытой дверью кабинета.
Леону хорошо был слышен ее громкий шепот. Он приникал к замочной скважине и ждал секретов. Ему казалось, что эти родители обязательно найдут настоящих. Главное — не упустить момент и узнать об их поисках вовремя.
— Но ведь ты сама не любишь его, — вкрадчивым голосом отвечал отец.
— От него пахнет, как от старика! Он постоянно сосет угол одеяла! Он не хочет пользоваться туалетной бумагой и не понимает, что нужно смывать в туалете! У него некрасивые уши! Он ворует еду! — Мать уже говорила в полный голос, не заботясь, что Леон услышит.
Леон сидел под дверью и ничего не чувствовал. Его томило ожидание.
— Послушай, он ворует хлеб, — послышался голос отца. — Психологи из опеки говорят, что в его случае это совершенно нормально. И помни, что нам достался абсолютно здоровый физически ребенок, даже несмотря на время пребывания в приюте…
— Заткнись! — крикнула мать. Именно так. Она не сказала «замолчи» или «перестань», она крикнула мужу «заткнись!». Леон знал, что это все из-за Валентина, который лежит в инвалидном кресле. У Валентина была сиделка. Она кормила его, делала массаж, читала книжки. Леон тоже пристраивался послушать, но, если мать обнаруживала его поблизости, всегда гнала, потому что у Валентина должно быть хотя бы что-то личное, чего нет у Леона. Леон не спорил. Он молчал, пока мать тащила его за шиворот по ковру, найдя за диваном. Леон знал, что спорить бесполезно, хотя он много раз хотел сказать, что у Валентина было очень много того, чего не было у него: мать, отец, родной дом. Он наверняка все это не ценил, потому что оно у него просто было, и все, как воздух, да и голова у Валентина не работала из-за врожденного поражения мозга. Но Леону от этого не легче.
В конце зала показался эскалатор. Люди стояли друг за другом через ступеньку — тайный порядок, не дающий миру рассыпаться. Леон улыбнулся, занял место на движущейся лестнице и облегченно вздохнул.
Аэропорт привычно суетился. Белый автобус-перевозка уже ждал на остановке. Леон пробрался на любимое место — первое сиденье у окна, опередив пожилую даму в зеленой искусственной шубке, которая втискивала чемодан на багажную полку.
— Совести нет! Лезет чуть не по голове! — прошипела она, глянув на довольного Леона.
«Ну что ж, Бренда Мули вполне могла выжить из ума, или она просто не пустит меня на порог. А может, она социофоб?» Леон закрыл глаза.
Легче жить, когда не ждешь большого счастья. Приходит — спасибо, нет — значит нет. У Бренды был хороший муж, он заботился о ней и ни разу в жизни не сказал грубого слова. С ним было интересно, весело, и картошку он жарил так, что язык проглотишь. Они катались на велосипедах по выходным и несколько раз летали в Рим, где Бренда носила потрясающую белую шляпу. А потом ее муж умер от сердечного приступа в тюремной больнице. Никто и не обещал, что она будет счастлива вечно.