— Простите! Я сейчас немного не сдержан. Понимаете, я жил в аду несколько лет. Я спасал семью! Я не сдался! Но я живой человек. Я отпустил ее, когда она сбежала с Мией, вызвав полицию, потому что знал: действие препаратов, которые она принимает, обеспечит стабильность на какое-то время. Но сейчас я не мог оставить ее без помощи. Я ведь нашел ее сейчас? Значит, ни минуты не выпускал из поля зрения. В первую очередь из-за Мии. Я — отец! У вас есть дети?
— Да. У меня есть дочь.
Почти игрушечный дом рядом с аэропортом. Внутри — мир, созданный женщиной, которой давно нет на свете: потертые бархатные диваны, цветочные горшки с выцветшими пластмассовыми поддонами, несколько репродукций известных картин на стенах. Раньше она бы кривилась, глядя на дурные репродукции в самодельных деревянных рамках, а сейчас Саша спокойно вытирала с них пыль. Неужели больше никогда? Почему все, что было нужным, важным, имеющим отношение именно к ней, исчезло, рассыпалось? Как же ей захотелось в мастерскую! Когда она заглядывала туда последний раз? Не вспомнить уже. А ведь было дело — работала натурщицей. Все хотелось попробовать, ко всему прикоснуться, набрать горстями. И даже пахнущий скипидаром, вечно изводивший ее язвительными насмешками автор «Портрета в сирени» уже не казался таким уж придурком. Он курил сладкую дрянь и откровенно потешался: «Пошлятина в чистом виде, Санчо. А вообще, шедевра не получится, потому что нужно любить натуру, а ты не про любовь, дружище Санчо. Как-то не хочется тебя вожделеть, поэтому отточим мастерство, да и ладно». Это прозвище прицепилось потом надолго. И сирень она возненавидела, потому что надышалась до одури. Крупные фиолетовые кисти, надранные в соседнем парке, быстро вяли на голой груди, становились теплыми и «вареными». В мастерской было жарко, хотелось в душ, затекла спина. Художник молча смешивал краски, писал сосредоточенно, всерьез, потом вдруг останавливался, садился на подоконник и, прикрыв глаза, снова заводил пустой разговор:
— Санчо, расскажи про фальшаки?
— Обойдешься.
— Подбородок опять увела. Сказал же — смотреть на фонарь.
Напротив нее на полке стояла настольная лампа с красным абажуром.
— У меня бассейн в восемь, опоздаю.
— Чего? — переспрашивал он, прищурившись. — Какой бассейн? Ты на службе у искусства.
Саша потягивалась, разминая спину и не стесняясь наготы.
Однажды Саша нашла в библиотечной книжке тусклую открытку с обтрепанными краями. На обороте: «Скучаю по тебе, Лиля! Смотри и помни», ниже неразборчивый росчерк. Саша представила, как неизвестная Лиля держала в руках открытку, потом читала мелкий печатный шрифт в уголке: «Пейзаж в Овере после дождя», Винсент Ван Гог. Кто-то скучал по Лиле, кто-то выбрал среди многих именно эту открытку, с повозкой и поездом. Саше было двенадцать, она стеснялась отвлекать библиотекаршу, которая тайком прихлебывала чай и шуршала фантиками. Из-за кафедры торчала ее высокая прическа с пластмассовой заколкой. Саша спросила, не знает ли она, почему повозка и поезд двигаются в разных направлениях? Библиотекарша вынырнула из-за кафедры, поправила мизинцем очки и пожала плечами:
— Это вам в школе задали?
— Нет, это я сама, — сказала Саша. У библиотекарши в уголке рта прилипла шоколадная крошка.
— Ох, в искусстве поди докопайся, что и почему. Какой там художник? Ван Гог? Сейчас, подожди.
Библиотекарша нашарила под столом тапочки и принесла из закрытого фонда книжку о художнике, которую Саша прочитала за две ночи и долго еще горевала потом. Когда возвращала книжку, та же библиотекарша окликнула ее, дожевывая пирожок:
— Ты приходи к нам по субботам в студию. Не стесняйся.
Саша пришла и пропала. Подружки в школе так и спрашивали: «Ты куда пропала? После уроков не гуляешь». Гулять и правда получалось редко, потому что у Саши теперь голова, руки, ноги — все было занято. Как же хорошо было сидеть на полу в музее, ходить на пленэр, да много всего. Мать сначала фыркнула, что дорогое удовольствие эта твоя ленинградская акварель, и бумаги такой не напокупаешься, но потом успокоилась, потому что было родительское собрание в школе, и там классная пожаловалась, что все девочки, кроме Саши и еще одной, курят за трансформаторной будкой. Но у той — другой — была астма, а Саша все бегала по музеям.
— Имейте в виду, что от антидепрессантов обязательно будет побочка. — Психотерапевт дописала рецепт. — Сонливость, тошнота, нарушение координации — это пройдет. Если нет, поменяем препарат. Но первое время придется потерпеть. Вы войдете в норму, не волнуйтесь. Однако я имею право на ошибку.
Саша вздрогнула. Человек четко и ясно произнес: «Я имею право на ошибку». Как просто. Саше всю жизнь отказывали в праве на ошибку. А она все ошибалась и ошибалась. Пол терял терпение. Он удивлялся, как можно не понимать элементарных вещей? Как можно забывать о том, что еду нужно подавать на теплой тарелке? Это же неуважение к потребностям близкого человека.
Каждый раз ей было все труднее и труднее вымаливать прощение. Она настолько отупела, что не могла понять, в чем провинилась.