Эхо погасло. Клацнул замок. Леон достал зайца из рюкзака и пошел в спальню. Кровать вполне приличная, чистое белье и красивые прикроватные лампы — у этого кузнечика хороший вкус. Леон упал на стеганое покрывало, а заяц откатился к изголовью.
После ухода Франсиско воцарилась тишина. Все шорохи, скрипы и вздохи дом приберег на потом, а пока сам прислушивался к постояльцу.
Леон знал, что завтра отправится по адресу Бренды Мули, а сегодня надо бы еще раз проверить ее досье, но глаза сами закрылись. Уже в полусне он повернулся на бок, подтянул колени к груди и накинул на себя покрывало. Дом вздохнул, деликатно чихнул кухонный кран, и скрипнула дверца платяного шкафа, открыв на обозрение темное его нутро с одиноким полосатым галстуком на перекладине. Колонна муравьев брела к засохшему пятнышку сгущенки на кухонной столешнице. День еще был в разгаре.
Вечером Леон прошелся по апартаментам, остановился у портрета мамы Франсиско и, сняв легкое покрывало с кресла-качалки, завесил Летицию: «Сидите тихо, мадам!»
«Старый дурень с розами», — пробормотал Роберт. Он подошел к своему дому и остановился у калитки.
Вики любила цветы. Он исправно дарил ей букеты на день рождения, день памяти мамы и день их помолвки. На день рождения — гортензии, на мамин день — каллы, а помолвку отмечали бордовыми розами. И обязательно открытки. Роберт покупал в киоске в аэропорту красивые музыкальные открытки и подписывал в технической подсобке, расчистив краешек стола. Из кармана его рабочего комбинезона всегда торчал карандаш. «Дорогая Вики! От всего сердца поздравляю тебя…» — а дальше подходящие к случаю слова.
Вики осторожно брала из его рук букет, подносила к лицу и улыбалась. Потом вслух читала открытку, целовала Роберта в щеку и шла наполнять вазу. Лучше всего цветы смотрелись в простой стеклянной вазе с волнистыми краями. Она и сейчас стоит на комоде.
Роберт толкнул калитку. Он шел и не слышал, как шуршал гравий под ногами, так сильно шумело в ушах, покалывало сердце и правую ладонь. «Просто поставлю цветы в вазу и скажу, что в доме нужны живые цветы. Ничего плохого в этом нет».
Дверь в дом была не заперта. На кухне шумела вода. Роберт услышал голос Саши:
— Не вертись. Давай-ка я тебя отмою! Испугалась?
— У меня в ушах вода! Пусти меня!
Бо протиснулся в прихожую вслед за хозяином и сразу поплелся к лестнице на второй этаж.
— Стой! — окликнул его Роберт. — Куда с грязными лапами?
Бо обернулся и, поджав хвост, вернулся к двери. Ему явно не хотелось ждать, когда кто-нибудь сподобится вытереть ему лапы влажной тряпкой, но правила есть правила.
— Роберт? Это вы? — Саша выглянула из кухни.
— Да, я. — Роберт потоптался у двери. — Вот, принес в дом цветы. У меня сосед помешан на розах, иной раз и мне перепадает просто так. Как вы тут?
Саша комкала в руках клочок бумажного полотенца.
— Красивый букет. А вашу соседку увезла скорая. Мы были в гостях, пили чай. Потом она упала на кухне.
— Упала? А что случилось-то?
Шипы кололись, и хотелось быстрее пристроить цветы в вазу. Роберт засуетился, будто именно это сейчас было самым главным.
— Я не знаю. Похоже на инсульт. Мне очень жаль. Давайте букет, я поставлю в воду.
— Да-да. Там на комоде ваза.
Саша пошла в гостиную.
— Нашла. Вы можете позвонить в больницу и справиться, как она. И собака ведь где-то бродит. Жалко.
— Бенджи.
Роберт зашел на кухню. Мия молча сидела на стуле, обхватив руками коленки.
— Привет, принцесса.
— Колдунья выпила не то зелье и умерла, — буркнула Мия.
Из крана капала вода. Роберт повернул смеситель, чтобы капли бесшумно сползали по краю раковины, — надо поменять прокладку.
— Дайте-ка я наберу. — Саша протянула пыльную вазу.
— Конечно.
Он давно держался на честном слове, а тут будто выбили еще одну подпорку, и мир того и гляди рухнет, расплющив его, как муравья. Однажды, это было вскоре после свадьбы, они с Вики лежали обнявшись, и Роберт вдруг заплакал, уткнулся ей в плечо и сказал: «Подумал, если что случится, я без тебя не смогу». — «А что случится? — засмеялась Вики. — До родов еще далеко. Врач говорит, у меня все хорошо». Она гладила его по затылку и часто дышала. «Прости. Это я так». — «Ты без меня сможешь. Все без всех смогут. Не бойся».
После похорон Бренда носила ему кастрюльки, укутанные толстыми полотенцами, и кормила, когда он приходил с работы. В кастрюльках чаще всего была стручковая фасоль и куриные тефтельки под сливочным соусом — то, что любил ее покойный муж. «Не сердись уж. Потерпи меня еще чуток», — посмеивалась она, выкладывая на тарелку с голубым ободком свое угощение. «Вот, новые зубы наконец разносила, — добавляла она, широко улыбаясь. — Тебе если нужны, скажи. У меня есть врач знакомый». Роберт послушно ел, пил чай и уходил на второй этаж, а Бренда собирала посуду и возвращалась к себе. Потом она перестала ходить, а он сам уже варил супы и делал жаркое, раз в неделю развешивал позади дома тяжелую простыню и пододеяльник с наволочкой, позже покрасил забор и спилил сухие ветки у яблони. Так и смог без нее.