Саша бесшумно встала с кровати и вышла из комнаты. Она спускалась по гладким деревянным ступеням, и босые ступни прилипали к поверхности, сцепляясь с ней. Она ловила эти ощущения, где могла: глоток холодной воды, ее течение по гортани и дальше; покалывание шерстяного свитера, надетого на голое тело, — это напоминало ей о физическом присутствии здесь, потому что не быть получалось легче, чем быть.
— Зачем эта жизнь? Она мне не подходит. Я не умею ее жить. — Саша рассказывала врачу все, что могла. Все, что имело значение.
Много было разговоров. Много вытащено на белый свет из пыльных углов. И главное — не виновата. Как же? Должна быть виновата, должна! Получить по заслугам, потому что только за большую вину можно вот так наказать.
— Вы принимали отношение окружающих как наказание? — Психотерапевт расправила складки серебристой юбки. Она пришла на работу в серебристой юбке и черной водолазке. Саша каждый раз поражалась, как хорошо подобрана одежда, как ей идет то, что она носит, даже большой нос, и носит его психотерапевт с удовольствием. Сашины серые трикотажные штаны хотели истлеть рядом с этой чертовой юбкой.
Саша подошла к входной двери, взялась за ручку, подергала — заперто. Потом подергала еще раз — вдруг только кажется? В большие окна, сквозь прозрачные занавески, светила луна. Можно было не включать лампу — все видно. Саша постояла у окна и потянула пыльную штору. Ей хотелось плотно занавесить окна, чтобы ни единой щелочки. На кухонном окне она опустила жалюзи. Теперь уже стало совсем темно. Она нашарила ручку посудного ящика, выдвинула его и вынула металлическую насадку для блендера.
— Господи, — прошептала она. — Какая чушь! Она убила его насадкой для блендера.
Кафе на углу выглядело мило, так же, как десятки кафе в центре города: плетеные стулья, горшки с красными геранями, студенты-официанты. Леон заказал яйца пашот и кофе.
Напротив, в углу, сидел большой старик в белых носках, натянутых почти до колен. Крупные руки со вздувшимися венами лежали на столе. Он безучастно наблюдал за посетителями, скользя взглядом по лицам, фигурам. Плотно сжатые губы с «поехавшими» уголками выдавали инсультника. Старик был здесь своим. Леон предположил даже, что это хозяин. Из дверей кухни показалась пожилая женщина с тарелкой дымящейся еды на подносе. Она опустила поднос на стол перед стариком, что-то сказала, улыбнулась и поправила воротник его рубашки в полоску. Потом размешала вилкой содержимое тарелки, подула, присела на соседний стул и принялась кормить мужа. В том, что они супруги, Леон не сомневался. Ее тонкая загорелая рука с массивным кольцом бережно подносила еду. Женщина двигала губами, повторяя за мужем, будто помогала жевать. Старик то и дело ронял крошки, кашлял и тряс большой головой, а жена привычным движением подставляла сложенную горстью ладонь. Наверняка она кормит его каждый день по нескольку раз и растворяется в этой трапезе. Наверняка еще и моет, помогает одеваться, стрижет ногти… Она усадила его здесь, в белоснежных носках, шортах и чистой полосатой рубашке, отобрав у смерти и получив отсрочку у болезни. «Поглядите, люди, он жив! Он здесь, как огромная колонна. Да на нем все держится!»
— Яйца пашот, капучино, — отрапортовал лопоухий официант, смахнул со стола возможные соринки и поправил салфетницу.
— Спасибо! Отойдите, пожалуйста, вы загораживаете мне обзор. — Леон занес вилку над превосходно исполненным яйцом пашот.
— Ой, простите! — Юноша отпрыгнул в сторону и, повернувшись на одной ноге, просочился между столиками.
Теперь главное — аккуратно срезать краешки, не задев желтка: если он растечется — завтрак пропал. Желток целехоньким должен отправиться в рот. Хорошо, что учли пожелания Леона и не стали загромождать тарелку. Рукола, томаты, сыр, оливки — все это выглядит месивом в одной посуде, а если еще соус добавить — брр. Еда должна быть «чистой»: яйцо хорошо само по себе. Любые дополнения создают вкусовой шум.
Завтрак старика был окончен. Жена промокнула салфеткой его бесцветные губы, пригладила жесткие волосы. Она была похожа на маленькую птичку, трепещущую возле каменного изваяния. Леон видел ее полуприкрытые, будто затуманенные глаза.
— Гхааг, — произнес старик и качнул головой. Рыжая девочка у витрины с пирожными обернулась.
Хозяйка улыбалась, что-то шептала мужу. Наверное, просила не скучать тут в углу, пока она хлопочет. Леон попробовал кофе. Мало где подавали такой. Отличный!
Официанты сновали между столами, заходили и выходили посетители, рыжая девочка засунула палец в кремовую шапку над вафельной трубочкой и принялась с удовольствием его облизывать, шумела кофемашина, звякали ножи и вилки.
Леон поднял глаза: женщина-птичка остановилась у кассы по пути на кухню и указывала на что-то сухим пальцем, сдвинув брови. Официантка бормотала в ответ, заправляя кудрявые волосы под форменную шапочку, подтыкала густые пряди с одной стороны, и они тут же выбивались с другой.
— Что это у тебя?
Леон обернулся. Рыжая девочка кивнула на зайца, торчавшего из полурасстегнутого рюкзака.