— Может, обклеим бумагой? Зальем опилки кислотой, пустим газ по трубкам в шар…
В глазах младшего брата светился азарт. Он будто придумывал новую игру. Жозеф усмехнулся и похлопал его по спине.
К большому матерчатому шару приладили трубки, плеснули в опилки кислоту. Освободившийся водород со свистом вылетел сквозь тканую оболочку шара. Жозеф мог поклясться, что слышал этот свист.
Жак подбадривал его. Время тянулось. Так казалось братьям, которые на самом деле находились в точке, вобравшей в себя пространство. Каждую ночь над ними выстраивались звезды. Каждую ночь во сне кто-то отрывался от земли и устремлялся туда.
Тысяча семьсот восемьдесят третий год отсчитал зиму, подходила к концу весна.
— Теплый воздух, прочная, легкая оболочка, — бормотал Жозеф. — Нам нужен бумажный мешок и теплый воздух!
Жак вздрогнул. Иногда ему казалось, что старший брат по-настоящему одержим. Не иначе им владели какие-то сущности.
Костер! Дым от костра наполнил бумажный шар, и он устремился в небо. Пятого июня тысяча семьсот восемьдесят третьего года жители Анноэ собрались поглазеть на запуск летающего шара. Они стояли, задрав головы, и только гулкое «аааа-ах» сорвалось и устремилось ввысь вместе с огромным раздувшимся мешком, наполненным дымом.
— Монгольфье! Монгольфье! — закричал кто-то из толпы.
«Божечки!» — прошептал заяц, таращившийся на действо из кустов.
Первый раз она стала задыхаться лет в тринадцать: металась по комнате, тряслась в беззвучных рыданиях и сипела. Мать сначала прикрикнула. Что-то вроде: «Прекрати устраивать цирк!»
Когда дома никого не было, Саша залезала в огромный шкаф, привезенный от бабушки. Как хорошо было обнимать платья, зарываться носом в лисий воротник пальто, натягивать узкую мамину перчатку и гладить себя по щекам. Босоножки с золотыми ремешками были сильно велики, но когда-нибудь ведь станут впору.
Тогда, в один из вечеров, когда Саше было еще тринадцать, она кинулась к матери, обхватила за шею, как кидаются в отчаянии в окно.
— Да прекрати же! Держи себя в руках! Мне не нужны тут пустые истерики! У тебя что, кто-то умер?! — Мать застегнула пуговицу на домашней блузке.
К неврологу Зое Аркадьевне они все же сходили. Частный медицинский кабинет прятался в аппендиксе длинного коридора обыкновенной поликлиники. Саша шла по вздувшемуся коричневому линолеуму, а над ней жужжали «слепые» лампы дневного света. Казалось, что это путь только в одну сторону. У двери, выкрашенной ярко-голубой краской, с табличкой «„Эскулап“. Медицинский центр», стояла банкетка с просиженной серединой. Саша взглянула на табличку и поежилась — название показалось ей дурацким, хотя и подходящим.
Сначала Зоя Аркадьевна выслушала маму, сказала, что если с ребенком «творится что-то из рук вон», то обратиться к неврологу вполне разумно. Потом выпроводила маму за дверь на банкетку, а Саша осталась в кабинете, который после коридора казался оазисом: новая мебель, горшок с искусственной орхидеей и сама Зоя Аркадьевна с качающимися в ушах золотыми шарами.
После ответов на несколько вполне обычных вопросов — вроде: не болит ли у нее голова после школы — Саша зачем-то рассказала неврологу, как ей трудно ждать маму. Все время мерещится, что вот мама вышла с работы поздно вечером и по дороге домой что-то случилось. Например, авария на перекрестке, или маму ограбили в подъезде, ударили по голове, и она лежит без сознания на заплеванном полу, а Саша сидит дома под дверью, вцепившись в старый будильник, и тихо скулит. Потом выясняется, что мама стояла в очереди в гастрономе или неожиданно сбегала на концерт в филармонию и нечего под дверью сидеть. Надо уроки делать и спать ложиться.
Зоя Аркадьевна уточнила некоторые детали и отправила Сашу в коридор. Они с мамой поменялись местами. Теперь мама скрылась за голубой дверью «Эскулапа», сжимая в руках квитанцию об оплате.
Саше выписали капли.
Потом они шли через парк. Пахло грибами и мокрой псиной.
— Я тебя не потащу к психиатру, так и знай! — Мать достала из сумки зонт-автомат и принялась трясти им, нажимая на кнопку. Зонт не раскрывался. — Черт! Еще психиатров нам не хватало. Потом не отмоешься. Это все папашина наследственность. Малахольная семейка.
Панические атаки настигали Сашу еще много раз. Главное — правильно дышать. Потом в студенческой библиотеке и книжка подходящая попалась.
А позже, уже в университетские годы, мать выговаривала ей на кухне:
— При мне слово «депрессия» прошу не произносить! — Стучала указательным пальцем по каменной столешнице, беззвучно. — Не терплю лодырей и доходяг, которым только бы мордой в стену лежать. Лежать и я могу, но не позволяю себе.
— За что ты ненавидишь меня?
— Это ты мне? Это я ненавижу? Это после того, как я угробила на тебя жизнь?! Да ты родилась синяя, кило восемьсот, и только благодаря моей воле живешь на этом свете!