Последний раз все пошло совсем не в ту сторону. Сгоряча командир взвода поспорил, что сумеет обучить этого идиота говорить по-человечески. Сам Лоханкин не понял разговора, но один из взвода мерекал по-европейски достаточно, чтобы понять, с чего это немцы церемонно пожали друг другу руки, и почему звучало «цванциг марк».
Как ни странно, но жить стало чуточку полегче – трое кавказцев из взвода, до того совсем затерроризировавшие интеллигента, неожиданно получили жесткий окорот от немца. Тот спросил у затурканного грязнули, откуда новый синяк на его роже, и Лоханкин затравленно показал пальцем на обидчиков. Почему-то немец разъярился, лично и собственноручно надавал прилюдно гордым горным орлам затрещин и пощечин, что-то грозно выговаривая.
Лоханкин аж зажмурился от страха – он был совершенно уверен, что неукротимые и страшные кавказцы тут же зарежут смельчака своими страшными ножиками, но, к его крайнему изумлению, те стояли по стойке «смирно» и даже кровь из разбитых носов не утирали. И больше Эзеля пальцем не трогали.
Но когда он задрал было нос, его тут же вернул на грешную землю тот самый понимающий хиви – пожилой, морщинистый и ушлый.
– Ты, хлопче, не пишайся. Нимиц сказав, шо он тута решает, кого бити, да кода, а самоуправства не дасть. Скажет тоби брюхо вспороть – вспорют. Нет – пальцем не тронуть. Он тута хлавный, а мы в услужении. Он – пан, ми – раби. Скачи, враже, як пан каже. Настрой уйдет – и тоби припомнят. Тише будь!
Во всяком случае, теперь Лоханкин не чистил ежедневно сортиры, гордые кавказцы нашли ему замену для выполнения тех работ, которые настоящему мужчине выполнять нельзя, но учить немецкий оказалось куда как сложно, хотя немец достал брошюрку с картинками, показывающими, что и как называется «нах дойч». Судя по тому, что издана она была военным издательством, предназначалась брошюрка как раз для Лоханкиных в услужении.
В день несчастный интеллигент должен был запоминать по тридцать немецких слов, и пунктуальный командир взвода находил время проверить успехи, а за каждую ошибку больно стегал тростью по ляжкам.
Такая умственная деятельность была страшно тяжела: одно дело – мыслить о судьбе российского либерализма и о своей роли в русской революции, совсем другое – запоминать чужие слова, которые вываливались из головы, словно картошка из дырявого мешка. Ведь еще работать надо было. Немцы не давали паек зря – за каждый витамин и калорию надо было вкалывать хуже, чем на большевиков, на которых, к слову, интеллигент принципиально не работал ранее никогда.
– Но, может быть, в этом и есть кондовая правда? Может быть, страдание послано мне свыше как испытание? – привычно начал упиваться своими горестями Лоханкин, но здесь это помогало мало, и (хоть и жалея себя изо всех сил) пришлось учиться, чего он не делал с детства – с того времени, как его выгнали из пятого класса гимназии.
Ежедневное битье по ляжкам, тем не менее, привело к тому, что Лоханкин стал немного понимать немцев, хотя остался по-прежнему убежденным в том, что сами немцы, в отличие от него самого, говорят на своем языке совершенно неправильно.
Пари оказалось незаконченным: командир взвода попал под штурмовку «бетонными самолетами» и с раздробленной ногой убыл в тыл, неугомонные кавказцы тут же устроили оставшемуся без покровителя интеллигенту веселую жизнь, и кто знает, чем бы все это кончилось, но горцев подвела их страсть к оружию. Ездя по прифронтовым дорогам, они прибрали для себя пистолеты и даже имели глупость не слишком это скрывать, а наоборот – хвастаться. Сообразительный Лоханкин, пользуясь своим словарным запасом, доложил начальству, что кавказцы собираются дезертировать и запасаются жратвой и оружием.
Немцы на такое реагировали очень болезненно. Тут же был проведен обыск, и обидчики Лоханкина были моментально взяты свирепыми железноголовыми с бляхами на груди. И больше они интеллигенту не встречались.
– От дурни, взялы бы руськие наганы – ничехо бы не сделалось, отняли б и усе. А нимецькие пистоли красть низя. Та ще с мертвих нимцив… Зовсим кепско. Дурни, вони и есь – дурни, – прокомментировал происшедшее опытный прохвост, поглядывая на интеллигента как-то странно, словно узнал что-то тайное. Хотя никак не мог видеть, как Лоханкин докладывал начальству.
А затюканный интеллигент внезапно осознал, что отныне он не так уж и беззащитен. Старое, проверенное оружие (а ему доводилось и раньше анонимками отвечать на обиды) оказалось вполне пригодным и для немецкого начальства. Он стал ходить даже немного распрямившись и расправив плечи – правда, по-прежнему в нечищенных сапогах и грязной одежке.
– И зачем нам эти лесозаготовки? – недовольно бурчал под нос старлей, таская вместе с несколькими артиллеристами срубленные деревца, довольно увесистые и неудобные в переноске.
