– Такой спектакль этот малой устроил – куда там Станиславскому! Истерику закатил, по полу катался, визжал и умирал прямо, а взрослые растерялись – не знали, что делать. Мне зато никто не мешал пару лишних голубцов съесть… Так вот я к чему вспомнил. Представил себе, как Гитлеру его холуи будут докладывать, что летняя кампания 1943 года провалилась с треском, что новые танки себя не оправдали и все плохо. И тут же эту детскую стародавнюю истерику вспомнил: ничего другого фюреру немецкого народа не останется, как визжать и по полу кататься, – капитан снова жизнерадостно заржал, и его подчиненные, представив себе катающегося по полу своего кабинета Гитлера, с секундным замедлением тоже захохотали. Не из подобострастия – а просто потому, что были живы, молоды и обладали отличным воображением. А Бондарь еще ухитрился пожалеть, что повара в армии не готовят маминых голубцов.
Немцы еще рыпались. Но после встречного боя, когда под станцией Прохоровка лоб в лоб сошлись, как поговаривали танкисты, полторы тысячи танков, панцерваффе определенно выдохлось. Это чувствовалось. И с люфтваффе та же песня: их стало куда меньше в воздухе, зато наши «горбатые» резвились, ходя стаями в немецкий тыл и долбая там все, что на глаза попадалось.
Наступление вермахта встало. Были отдельные атаки – разрозненные, малыми силами, словно бы по инерции, но стальной вал, перший по курской земле чудовищно тяжелым катком, – остановился. Германская армия успеха не добилась. Наши, принявшие на себя первый удар танкового таранного натиска, теперь могли перевести дух.
Два экипажа, два танка. Все, что осталось от роты, теперь оказалось в тылу. Не таком глубоком, чтобы артистические бригады приезжали, но разница с передовой была колоссальная.
Машины были по нынешней привычке вкопаны в землю по башню, на передовой дрались уже другие части, жизнь входила в привычное русло, теперь нашлось время помянуть погибших друзей. Бочковский сам пил мало, Бессарабов тоже меру знал, и было все это организовано не пьянки ради, а просто надо было проводить ушедших по-человечески. Люди живы, пока о них помнят. И оба командира помнили – и ершистого, всегда имевшего на все свою точку зрения Шаландина, гордившегося своим странноватым именем – Вольдемар, и белозубого весельчака Соколова, всегда готового помочь, надежного в любом деле, и других своих сослуживцев, оставшихся на выгоревшей высоте. Хорошие были ребята, и после их гибели в жизни знавших их людей остались невосполнимые прорехи, болезненные и вечные.
И ничего уже было не исправить. Погибшие ушли навсегда.
И с каждым ушедшим становилось четче ощущение, что их исчезновение обездолило и живущих – им будет сильно не хватать потом этих славных парней. Вначале, после боя, все заслоняла радость от того, что сам жив остался, но чуточку позже – ощущение потери вставало во весь свой рост. И писать письма родным своих погибших подчиненных для Бочковского было самым тяжелым трудом: хотелось написать от души, а получалась сухая казенщина – не силен был командир роты в эпистолярном жанре.
– Золотых людей теряем, а всякая гнидота в тылу отсиживается и после войны будет нам попреки строить, – ляпнул вдруг Бессарабов.
– Что это ты вдруг? – удивился командир роты.
– А, от жены письмо получил, разозлился… Эти тыловые деятели совсем совесть потеряли!
– И что там? – поинтересовался Бочковский, но сослуживец поморщился и сказал:
– Сам разберусь.
– К замполиту сходи все же, науськай. Пусть помогает.
– Хорошо, – буркнул Бессарабов, и по нему было видно: он уже сожалеет, что не сдержался, не любил он жаловаться. Принципиально. Гордый и самостоятельный, все привык сам решать. Старлей посмотрел, пожал плечами, решив, что может с замполитом и сам пообщаться, мало ли что Бессарабов там из гордости скрывает, а помочь своим – дело святое. Заговорил о другом.
– Был у нас в госпитале, когда я там лежал, один субчик. Бывший боксер, ноги ему ампутировали, так он приучался на тележке такой с колесиками ездить. Злющий, холера… И ручищи длинные, как у гориллы.
– Без ног благостным быть трудно, – пожал плечами Бессарабов.
– Это да. Но мне кажется, что он и до этого был редкостной сучности псиной и драчуном. В общем, с отбитой головой, а может и контуженный в придачу, но в итоге – очень стервозный сракотан. Но удар поставлен, так что рядом с ним старались не находиться и мимо не ходить – мог просто так ударить, для моциону. Вроде по-товарищески шуткует, но больно бил. А отвечать ампутированному – не с руки. В общем, приходилось от него держаться подальше. Что было не очень трудно – ездил он медленно и недалеко – руками махать мог долго, а в езде спекался мигом.
– К чему это ты?
