Фельдшер в госпитале нашелся из соседнего племени, он и растолковал, когда отсмеялся. Хотя тот конкретный раненый оказался отличным снайпером с неплохим счетом. Потом фельдшер переводил его рассказы, и «молчи-молчи» запомнилось, что Непонимай больше всего удивлялся: сколько тут патронов много, оказывается, а для него, охотника, в его родных местах каждый патрон был сокровищем – чудом драгоценным, и купить было дорого. К слову, как снайпер он тоже оказался странным – бил не издалека, как положено, а подбираясь поближе по своей патронной экономической привычке, израсходованный впустую выстрел был для него как недельная зубная боль. На чем и погорел в итоге: накрыли его немцы лучшим антиснайперским огнем – минометным.
Местные пехотные бьельмейрамы были похуже, воевать некоторые из них явно не рвались и пользовались любой возможностью слинять. Наладить агентурную сеть коллегам пока не удалось – свежесформированная дивизия была, да тут еще и перебежчики. Вчера, к слову, немцы уже наладили громкоговорящую установку, по которой пара удравших что-то такое, политически вредное, вещала соплеменникам – явно агитировали тоже перебежать на сторону врага.
Удалось ли артиллеристам накрыть этих артистов разговорного жанра – осталось тайной, но передача была оборвана на полуслове. Может, и накрыли: немцы хоть и техническая нация, а до такой простой вещи, как удаление динамиков от самой установки пока, вроде, не додумались, в отличие от наших, которые теперь при подобных вещаниях на немецкую сторону отделывались, как правило, потерей динамиков, а не всей машины с ее содержимым. Что характерно, даже установка радиооборудования в танке не спасала. А простой провод в пару сотен метров – отлично спасал. Били-то по источнику звука.
У Попова был личный опыт общения с этими нацменами, причем и плохой, и хороший, и потому он отлично знал: как и среди русских, там разные люди. Уж чего-чего, а русской мрази он насмотрелся за годы войны предостаточно.
Особенно запомнились трое из псевдопартизанского отряда, созданного ухарями из гефепо (гехайм фельд полицай – тайная полевая полиция; то же, что в Германии гестапо – гехайм стаат полицай – тайная государственная полиция, но только для оккупированных территорий). Изображали из себя «своих», соответствуя одеждой, языком, знаками различия и поведением – даже местных полицаев расстреливая в деревне, куда заваливались. А потом карали все население гостеприимно встретившей их деревушки за помощь «бандитам».
Нормальному человеку трудно было понять, как можно мясничать своих же? Баб, девок, детей? Получая удовольствие от палачества и мук? Придумывая пытки позаковыристее? И за что? Да и не окажи гостеприимный прием людям с оружием – обидятся и такого начудят, это ж любому крестьянину со Средневековья понятно.
А еще когда «стажером» был обучаемым, сделали крюка, чтоб глянули новички на разгромленный немецкий опорный пункт. Там же провели практическое полевое занятие, но, как полагал Попов, выбрали начальники это место именно потому, что служившие в тыловых службах немецкой армии «хи-ви» из наших же граждан тут дрались вместе с немцами и погибли с оружием в руках, убивая наших же.
Было этих предателей тут много, чуть ли не столько же, сколько и немцев. В нашей форме, только повязки белые на рукавах с надписью «Добровольный помощник вермахта». Особенно запомнился окоп с разбитым немецким станковым пулеметом. МГ–08 криво стоял на стрелковой полке из-за перекуроченных осколками салазок, побежденно свесив рыло с драным цилиндром кожуха. На дне окопа лежали слоем трое немцев, густо засыпанных комьями земли, снега и стреляными гильзами, а на них, крест-накрест – двое в наших шинелях с повязками. Причем только один не был засыпан гильзами – верхний, с расквашенной вдребезги головой, только светлые волосы из месива торчат, ветром колеблются. А тот, что под ним, прижмуривший раскосые глазки, – уже под гильзами, ссыпавшимися из кучи, что под пулеметом собралась. Огонь велся долго и свирепо. До конца. После этого отношение к своим, сдавшимся немцам в плен, у Попова стало совсем иным. Не Каратаевы, нет.
Что касается нацменов, то Попову стыдно было вспоминать, каким наивным он был сержантом. И черта лысого он кому рассказал бы, как бывший у него, свежеиспеченного командира расчета пушки-гаубицы, нацмен выставлял его дураком долгое время. Несчастный боец был откуда-то из дальних степей, привыкший к южному, судя по всему, климату, потому страшно мерзнувший во время зимних учений, на которых он еще потерял варежки, и сердобольный Попов отдал ему свои и мерз сам. Неграмотный, потому просил глупого сержанта читать газеты на его языке, и Попов, потея от натуги, ломал язык, выговаривая: «Ман медонам, чӣ маъно дорад таваккал мекунанд. Ин табиатан бар ман вазифаҳои нав ва иловагиро мениҳад ва, бинобар ин, як масъулияти нав ва иловагӣ. Хуб, мо, болшевикон аст, қабул нест, ки бидиҳам, то масъулияти. Ман онро қабул омодагӣ (карсак баланд дароз).»
