С другим летчиком – а их в команде было двое – оказалось сложнее. Тот – коренастый, молчаливый и с простецкой квадратной рожей – казалось, был таким, что из него можно делать вполне приличные гвозди. Но струсил, и в полете после тяжелой штурмовки выстрелил себе из пистолета в ногу. Того дурень не учел, что коллега Попова в летной части не из соломы сделан, и при осмотре кабины заметил, что есть в обшивке только выходное отверстие, а входного нет, калибр дырки не немецкий, ну и так далее. И загремел орденоносец в штрафбат – и, надо сказать, легко отделался, как и многие иные, попадавшие в это исправительное учреждение.
В других условиях и другом месте такие проступки карались расстрелом перед строем, но такая штука война – нет в ней равномерности: кому везет, а кому – нет. И многие штрафники считали, что дешево отделались. Хотя и не все. Как заметил Попов, очень себя жалели проворовавшиеся интенданты, а их всегда хватало в батальоне. И житье для них было куда горше, чем для невезучих, но фронтовиков. Впрочем, выслужить чин обратно старались и те и эти.
Так вот, этот летчик, после лечения раны-самострела попавший в штрафбат, огорошил Попова при собеседовании тем, что выстрелил не по трусости, а от усталости: был уверен, что слишком уж у него дела хорошо идут – 15 боевых вылетов подряд, и ни царапинки даже на самолете. Может, и врал особисту, а может и впрямь заскочила извилина за извилину, что бывает на войне, и сам себя уверил человек, что в следующем вылете угробится. И сам не понял, что сделал. Как затмение нашло, тем более что выстрелил-то в себя уже возвращаясь с боевого задания. И притом не дурак – знал, что пулька, пробив кабину, две дырки оставит – а вот поди ж ты.
Про плакатного красавца полагал, что и на того умопомрачение накатило, ан оказалось все иначе, хоть и проще. Накормили эскадрилью жирной свининой на ужин и – проза жизни – прослабило гордых орлов не на шутку. И будучи утром раздраженным тем, что приятель заскочил в будочку быстрее и что-то засиделся там, красавец от понятного нетерпения и стрельнул. Поторопил, что называется.
– Сейчас-то лучше бы в штаны напрундил, чем такое. Да тогда на 100% был уверен, что Вадька сиднем сидит… – вздохнув, признался бывший летчик.
Попов твердо знал, что стопроцентная уверенность годится только для одной аксиомы: все люди когда-нибудь помрут. Все остальное было куда расплывчатей и туманней. Потому и сейчас оставлял некоторую долю сомнения: может быть, кто-то и засбоит. Хотя по уму уже известно было, что немцы войну проигрывают, ан вот пожалуйста – перебежчики.
Хотя и участок фронта спокойный, и в обороне стоят и наши, и немчура, и даже вот стреляют редко… И потому поток бегунов к врагу надо пресечь. Дюжина штрафников да их взводный, довольно своеобразный круглолицый парень, в тылу щеголеватый и ухоженный, а на передовой одевавшийся весьма растрепанно, за что получал внушения от командиров своих. Вот и сейчас он красовался странным картузом (который при ближайшем рассмотрении оказался люто мятой фуражкой старого образца), гимнастеркой с тремя громадными заплатами и подобными же шароварами. Впрочем, остальные штрафники тоже выглядели весьма расхристанными: двое в шинелях без ремней, враспояску, остальные – кто во что горазд, и любой строевик от такого зрелища языком своим подавился бы. Зато все – с сидорами, торбами и противогазными сумками, тяжело обвисшими.
Попов встрепенулся, следом зашевелились и обтрепаи. Артиллеристы, наконец, наладили свою связь. Теперь оставалось только ждать и наблюдать. Штрафники и взводный гуськом скользнули по ходу сообщения в траншею, бывшую самой передовой. Дальше была ничейная земля с жидковатым и сильно драным проволочным заграждением в один кол, а на взгорочке – уже немецкие позиции. Все это украшалось парой десятков разномастных воронок, в основном – старых, то есть – тихое место.
Смершевец глубоко вздохнул – из траншеи один за другим выскакивали его подопечные, сразу же высоко задирая обе руки, в которых – в строгом соответствии с немецкими рекомендациями из заткнутого репродуктора – были зажаты далеко видные белые ленточки бинтов. И галопом, вразнобой, словно пуганутые овцы, кинулись к немецким окопам.
Потер ладошки – они мерзли, когда волновался. Вроде бы никаких утечек быть не должно, предупредить немцев никак не могли, но не удивился бы, если б сейчас плотным пулеметным огнем немцы срезали бегущих. Поймал себя на мысли о том, что вот так – с поднятыми руками – вид они имеют непривычный и неприятный. На горушке этой небольшенькой самое малое – четыре машинки станковых, да пара ручников, судя по данным пехотинцев. Шверпункт обороны. Прожевать чертову дюжину бегущих в полный рост по открытому полю – задачка детская. Но немцы не стреляли. Зато с нашей стороны бахнул сначала один винтовочный выстрел, в тишине показавшийся особенно громким и раскатистым, потом второй, потом уже пяток стволов, потом – с десяток.
Один из бегущих упал ничком, вскочил, запрыгал на одной ноге. Соседи подхватили его под руки, потащили.
