И слушал ведь, стервец ехидный, с каменной мордой, ничем не выдавая себя. И хромал он вечно, потому приходилось тянуть на занятиях тяжеленную пушку самому, отдавая прохвосту легкий ящик с прицелом.
Разоблачение произошло случайно, когда сержант был внезапно вызван к командиру дивизиона и, срезая угол, пошел по задворкам казармы. Услышал голоса с этим самым «нав ва иловагиро мениҳад ва», замедлил шаг и аккуратно высунулся из-за угла, словно его кто под локоток придержал. Карсак баланд дароз!
Страдалец из его расчета стоял со своими земляками и несчастным отнюдь не выглядел. Мало того, он сам читал какую-то бумагу, судя по всему – письмо. Это было первое открытие, а второе – бедолага сделал несколько шагов, переходя от одного земляка к другому, и при том не хромал. Хотя с утра отпрашивался в медпункт как раз из-за страдающих ног. Это открытие ошеломило Попова. Он отлично знал, что так, за час, болезни не проходят, хоть как медики старайся. Словно повязку с глаз сняли. И выглядел несчастный член его расчета отнюдь не горемыкой. Орлом смотрел, грудь колесом, откуда что взялось!
И тут же словно сдулся, как проколотое колесо, как только командир расчета вышел из-за угла. Моментально преобразился, мигом став несчастным и жалким, причем его земляки отлично справились с собой – никто не заржал, все сохранили постные рожи. И опять оказался боец хромым и глядел побитой собачонкой. Попов даже усомнился – не обманывали и его глаза и слух? Но раз он прошел медкомиссию – значит, с его органами чувств все в порядке, а этот подлец его обманывал.
– Не надо прикидываться, я видел, как вы читаете бегло рукописный текст и не хромаете, товарищ красноармеец, – по возможности бесстрастно сказал сержант.
– Э, черный человек – хитрый человек! – на весьма приличном русском весело ответил боец. И вот тут, наконец, его земляки не удержались, заржали обидно. Явно были в курсе дела. Попову страшно захотелось дать наглецу в морду, но он чтил Устав. Но возмездие и наказание пришло быстро – на следующей же неделе дивизион участвовал в полевых учениях, и пушку надо было чистить от грязи. Хитрый азиат, жалобно пыхтя, стал протирать тряпочкой легко поддающийся чистке щит. Явно предоставляя остальным корячиться с пудами грязи, которые налипли на орудие снизу, в труднодоступных местах.
– Эй, не валяй дурака, работай как все! – хмуро заявил здоровенный мордвин-замковой. И его земляк, наводчик, ехидно спросил:
– Опять заболел? Воспаление хитрости, да?
Попов не успел вмешаться. Наводчик с пониманием глянул на командира расчета и сказал земляку:
– Дай-ка сюда досыльник! А тебя, сержант, старшина искал, не знаю зачем.
Замковой играючи выдернул из зажимов здоровенную деревянную дубину, которой засовывали (досылали) в ствол снаряд, чтоб гильза тоже влезла, намекающе глянул. Воспитанный Попов пожал плечами и отправился к старшине. Тот вроде как и не вызывал, но плох тот старшина, который не найдет чем озадачить и припахать. Когда сержант вернулся через полчаса, хитрый черный человек старательно пыхтел в самом грязном и неудобном месте под орудием. А весь расчет смотрел невинными агнцами. Только у еврея-установщика чтото этакое в глазенках приплясывало. К слову, при перекатывании орудия он всегда висел на конце ствола, облегчая расчету поднятие станин. Только потом до сержанта доперло, что это было физически самое легкое, и насчет евреев он тоже сделал заметочку в памяти.
Думал сержант, что побежит жаловаться черный хитрый человек к замполиту, тем более, что оказалось – владеет русским языком очень и очень прилично, но – не побежал. Судя по намекам деликатного наводчика, расчету было что сказать в ответ. Не любили хитреца в расчете, всем он уже надоел своей ушлостью. А другие артиллеристы и сами были не промах, чай – не пехота.
Так что сильно изменился тот наивный мальчик. Многие знания усугубляют печали, а куда денешься? Зато позже отсутствие доверчивой наивности не раз спасало из передряг. Хотя доверять Попов не разучился, а вот от наивности – избавился. И тем, кто должен был выполнить нахальную до дерзости операцию он, особист, доверял в достаточной мере.
Штрафбат был своеобразным подразделением. Командиры рот и взводов, особист и, разумеется, сам комбат, были обычными офицерами, также обычными были старшины, писари и прочая публика, входившая в штат батальона. Правда, льготы были разные: оклад выше, день за три и так далее. А рядовые в нем были как раз штрафниками, поголовно офицерами, за самые разнообразные проступки наказанные сроком в штрафбате. Давали самое большее до трех месяцев, (за 5 лет по приговору – месяц, за 8 лет – два и за 10 – три эквивалентом), после чего преступление считалось искупленным и штрафник-рядовой опять становился офицером, просто на время словно замораживалось его офицерство и награды.
