– Да кухня, лейтенант!
Совсем чуть проехали, а чертова повозка развалилась самым печальным образом. Мехвод с «четверки», шедшей следом, уверил: сначала рассыпались колеса, а потом и сама кухонька вдрызг пошла – вся дорога в кофе и гороховой каше. И парок сверху. Поужинали горячим, называется.
– Я же говорил, тащ лейтенант, что она для того не годится, колеса тележные не годны для танковой скорости.
– Но наши-то выдерживают!
– Так у наших колеса на резиновом ходу. А у немцев – вот, простые тележные. Их медленно возить надо.
– Черт их поймет, фрицев. Телеги у них на резине, а кухни – вот такие, старье! У нас такие только от царского времени остались, а они, вишь, и новые выпускают как старье. Тьфу, зараза. Ладно, сухпаем наедимся…
– Кофей бы к месту был…
– Не трави душу. Паршивый все равно у них кофе, черт с ним, выдвигаемся!
Танки поперли дальше, разогнали в лесу вроде как пехоту, но, опять же, малочисленную. И какие-то зашуганные тут фрицы были, боя не приняли. Еще деревня – брошенные машины, почти сотня. Порадовался было – ан вблизи видно: битые все и разлохмачены сильно – колеса сняты, дверцы. Не автопарк, а СПАМ какой-то.
И наконец – мост. И охрана – отделение дармоедов, которые обрадованно кинулись к танкам и так же бодро побросали винтовки, увидев, кто приехал. Рассчитывал Кошечкин, что хоть на саперах отыграется – должны же приехать мост рвать. Специально сам полазил, поглядел – не заминирована переправа, да и пленные подтвердили.
Так и саперы не приехали!
Попробовали связаться со штатной радиостанции. Но то ли радист в технике немецкой не разобрался, то ли рация на такое расстояние не била… В наушниках треск и хрип. Ни черта не слышно. А уже потом связисты просветили, что для дальней связи нужно им было танк командирский брать – там рации сильней. И ведь был такой среди брошенных немцами танков, с тремя штырями антенн. Но зампотеху он чем-то не глянулся. Ну, да и ладно, обошлось.
Утром прикатили свои.
И что писать в рапорте? Поломали одну полевую кухню, а также огнем и гусеницами рассеяно до одного пехотинца?
Молодой все же был Кошечкин. Огорчался из-за ерунды.
То, что его самолет умер, летчик почувствовал так отчетливо, словно это было живое существо, а не механизм из металла. «Горбушка» был еще жив, когда потрепанная мессерами эскадрилья навалилась на переправу; был жив, когда его начали рвать эрликоны, стоявшие перед мостом; был еще жив, когда «снес яички», уронив на переправу четыреста килограммов бомб и подпрыгнул от такого облегчения выше в воздух; был жив, когда выходил из атаки и опять попал на зубы эрликонам.
А теперь словно душа покинула металлическое тело, хотя комсомольцу такие сравнения и были не к лицу. Из мотора выхлестнули рыжие лисьи хвосты, винт замер нелепой растопырой и на вставшей колом лопасти отчетливо, а потому совершенно неуместно в такой отчаянный момент, стали видны пулевые пробоины. И тихо стало.
Без тяги мотора бронированный штурмовик планирует чуть лучше чугунного утюга, на самую малость лучше. Изрешеченные плоскости все же еще опирались на ставший хлипким воздух. На все про все оставались секунды. И не было смысла ложиться на обратный курс, только чуть отвернуть от дороги, забитой разношерстной немецкой техникой, и сажать самолет на первом же попавшемся удобном участке.
Штурмовик падал, кусты и деревья стремительно проносились совсем рядом. Корнев чуть довернул машину, отчего она просела сразу на все оставшиеся еще метры, и так, с грохотом, приземлилась на брюхо посередке то ли большой поляны, то ли маленького поля.
Летчика тряхнуло очень сильно, зубы лязгнули от удара, дернуло вперед, но, к его удивлению, все кости оказались целы. Даже испугаться не успел, хотя при жестких посадках многим летчиком рукоять управления расшибала мошонку, и парни этого сильно опасались. Отстегнул ремни, с трудом вылез из кабины, мимоходом удивившись, сколько дырок в крыле – живого места не было. Пламя полыхнуло как-то уж очень быстро, и летчик поспешил оттащить от горящей машины своего бортстрелка, зря терявшего время на копание в своем отсеке.
А дальше все завертелось очень стремительно. Хлопнуло несколько выстрелов, потом затрещало густо и часто, и присев так, чтобы можно было глянуть под волокущимся над землей дымом, летчик увидел бегущие от дороги серые силуэты. Слишком много глаз наблюдало за атакой на переправу, так что желающих поквитаться с экипажем упавшей «черной смерти» было более чем достаточно. Загонщиков было много, и вместе с частой пальбой было слышно улюлюканье – погоню немцы устроили азартно.
– Бегом, Вовка! – скомандовал Корнев, и храбрый экипаж кинулся наутек.
