Деваться действительно было некуда. Как на грех, оба летуна были городские. Потому босиком идти не могли. Некоторое время бортстрелок говорил вполголоса про французов, которые едят лягушек – этой живности было много, но совсем уж мелкой. Да и как-то несолидно, для боевых-то военнослужащих. Опять же, не в чем готовить – в ладошках не сваришь, а сырьем-живьем – нет, даже представить трудно.
Переход из авиации в пехоту был тяжек и неприятен. Одно дело – стремительно нестись над землей в бронированной капсуле «Горбушки» и совсем другое – отмерять своими ногами каждый метр дороги. Длинной дороги. И голодной.
– Пеший вылет, винт тюльпаном, – бурчал под нос Корнев.
Ил–2 был специфичной машиной, для которой каждый вылет был боевым, причем драка велась на коротких по меркам авиации дистанциях. Некоторые смельчаки хвастались, что им доводилось рубить врага винтом, и это далеко не всегда было преувеличением, особенно когда жертвой налета становилась кавалерия в чистом поле. Правда, начальство за это драло нещадно – такое лихачество в ВВС не поощрялось. Но и без такого эпатажа частенько техники находили на вернувшихся с боевого задания «горбатых» комья земли, ошметья мяса, брызги крови и лоскуты чужого обмундирования. Штурмовка велась по-разному, но нередко – на бреющем, и взрывы ракет и снарядов на земле швыряли в воздух всякое. И это всякое шмякалось о низколетящий боевой самолет, проносившийся, словно карающий меч.
Штурмовики могли тащить бомбы до полутонны, и тогда бомбежка велась с большей высоты, а взрыватели ставились с замедлением – так долбили аэродромы и переправы. Могли атаковать передний край противника и давить его артиллерию, крутясь огненным кругом в воздушной карусели, но самым интересным заданием было ловить и уничтожать колонны противника на дорогах – хоть транспортные, хоть танковые, хоть поезда. И безопаснее это было, потому как тыловиков не так прикрывали зенитки и истребители, как цели первой очереди – аэродромы и мосты.
И экипажи Ил–2 не любили задания с аэродромами и переправами – потери всегда были выше, и прорываться гораздо сложнее. И маневрировать нельзя, особенно когда внизу тоненькая ниточка, такая маленькая, но чертовски опасная и очень важная, потому как это артерия, по которой прут войска противника. И достаточно раздолбать мост или понтонную переправу, как у врага возникнут огромные неприятности. Танки, самоходки, пушки и грузовики плавать не умеют. Ни пополнений, ни снабжения. И хана отрезанным частям. Но цель тонкая, небольшая. Потому если вышел на директрису бомбометания – вилять уже нельзя, приходится тупо лететь строго по прямой, к радости чертовых зенитчиков.
И вот тебе – пожалуйста. Иди теперь ножками. И жрать хочется, и не снялась вчерашняя усталость, еще и все тело болит – то, что вчера было ушиблено, разболелось сегодня.
В первую деревню чуть не сунулись сгоряча. Показалось, что тихо, моторов не слышно. Но только стали выбираться из кустов на околице, как из деревни неспешно выкатились три телеги, и в каждой сидели по трое-четверо человек в серой, не нашей униформе. И кепи на головах. Чуть не нарвались. В другой сновали мотоциклы и проскочила по дороге элегантная легковушка. Понятно: либо штабники, либо склады. Хорошо, летчик район изучил старательно, представлял себе, что и где, вел достаточно уверенно. Не раз про себя сказал спасибо своему комэску, который заставлял молодых подчиненных делать многое такое, что казалось не нужным вовсе. Вот, к примеру, изучать местность по карте, чтоб помнить, где и что. И посадка получилась удачной, потому как отработал до того посадку с выключенным двигателем. Тогда даже растерялся – так стремительно ухнул вниз «Горбушка», чуточку испугался даже, но высоты было с походом, и сел нормально. И теперь – тоже пригодилось. Малейшая растерянность вчера – и горели бы вместе с самолетом оба.
Вторая ночь была не лучше первой. В пустых животах протестующе бурчало, причем так громко, что поневоле опасались – как бы кто за сто метров не услышал. Спали плохо, да еще оказалось, что стали храпеть, чего раньше за собой не замечали. А тут – аж сами просыпались. День получился не лучше ночи. Две деревни по дороге оказались сожженными полностью, одни трубы торчали на старых пепелищах, а та, которая была целой, оказалась набитой немецкой солдатней. Даже и соваться не стали, когда мимо по дороге пропылило несколько грузовиков, кузова которых были битком набиты фрицами в блестящих на солнце касках. Понятное дело – охрана должна быть толковой, раз военных много, нарвешься на секрет или патруль – и все.
И чуть не напоролись. Выдало немцев то, что курили они, и еще запах кофе ветерком принесло, а без курева нюх у ребят обострился. Пришлось еще кругаля давать. Разминулись. Шли дальше по лесу. И голод становился совсем невыносимым. А вылезать из леса и тащиться у всех на виду по полям и жиденьким перелескам очень не хотелось.
