– Тоже вот так к нам один такой постучался, говорит – из концлагеря сбежал, в плену был, а у самого рожа круглая, кожа цвета крови с молоком, хотя одежда – да, лоскуты грязные. Но и тут заметно, что не его одежка: мимо кармана промахнулся да как-то брезгливо к ней относился. Неуютно ему в своей одежке было. «Ты когда в плен попал?» – спрашиваю, а он в ответ, что в прошлом году. Гляжу на него, причем обоими глазами: прическа городская. Дальше гляжу: затылок и шея подбриты самое большее неделю назад. Понятно, какой концлагерь. Сказал ему, что побегу и еды достану, а сам к старосте. Только вошел, а там гости сидят, «Бобики» из района, полицаев с винтовками трое.
Я глаза выпучил, доложил как есть: мол, беглый красноармеец у меня сидит, а они мне толкуют – мол, скажи, пусть к старосте подойдет. Пнули меня, но не сильно, осталось-то им до угощения немного, уже самогонку на стол ставят с закуской (тогда у нас еще кое-какие харчи оставались). Другим везло меньше, а тех у кого кто в Красной армии был, и об этом знали – их расстреляли сразу, за деревней как раз овражек. Там и лежат, даже закопать толком не разрешили, руки-ноги из земли торчат.
– Провокаторы, значит, ходят? – мрачно спросил стрелок.
– Да и они тоже. Но нашу соседку просто так пристрелили. Ехала мимо телега – ей оттуда из винтовки в живот, – хмуро ответил старик из темноты.
– Гляжу, не простой ты колхозник, – заметил летчик.
– Так а люди все непростые. Я еще в японскую уже старшим канониром был. Артиллерия – это и глаз, и ум. Ладно, заболтались мы, спать давайте, вам надо раньше, с рассветом уйти, чтоб никто не заметил.
Спали практически на голом полу, на мешке с сухой грубой травой. Видно было, что в нищей избе была раньше мебель, да вся кончилась. Хоть и договорились дежурить по очереди на всякий случай, но позорно уснули оба – и летчик, и бортстрелок. Проснулись, когда суровый дед разбудил. Светало, но было еще темновато.
И удивились – и девочка уже была на ногах, маленькая, с худенькими ручками и ножками, но с отекшим лицом, что часто бывает у опухших от голода. И старуха горбатая глядела молодыми ясными глазами с грязнючего лица. Доперло до летающих соколов, что это не бабушка, а мать или старшая сестра.
– Так и живем. Замарашку да горбатую, глядишь, немец и не захочет. Ученые уже, насмотрелись, – перехватил взгляд лейтенанта старик. Протянул руку в темный угол, неожиданно достал оттуда винтовку, до того не замеченную – ухоженную, старую, царского выпуска. И шесть обойм с патронами в масляной тряпице выдал.
– В сортире припрятал, так и не нашли. Вам она нужнее будет. Вы, к слову, в лесу на мины не натыкались?
Летяги переглянулись, потом Корнев удивился:
– А что, там мины?
– Да, немцы там поставили сколько-то штук, чтоб мы в лес не шастали. Двое из деревни подорвались. Одна сразу там насмерть, а вторая помирала долго, «бобики» еще веселились, когда она попросила пристрелить – мол, патрон на тебя жалко стратить, и пусть другие видят, как оно полезно к бандитам шляться. Хотя какие там бандиты – зимой хоть хвороста набрать, дров-то запасать не позволяли для себя, а все, что наготовили – они забрали. Так как вы сюда шли?
Корнев максимально точно описал свой последний отрезок пути. Дед кивнул и в свою очередь так же внятно – с ориентирами и расстояниями – объяснил, как лучше и незаметнее пробраться к линии фронта. Недалеко уже громыхало, а местность старый знал, как свои пять пальцев. Горбатая хозяйка неожиданно распрямилась, и стало понятно, что так-то она – нормальная, только ходит, перекосившись и втянув голову в плечи, и подложено что-то под одежку. Улыбнулась. Протянула в ветошке еще пару репок вареных.
– Все, что есть, – извинилась.
– Себе оставьте, – попытался отвести руку с подарком Корнев. Понимал уже, что последнее отдают. Но слюни потекли ручьем – очень уж жрать хотелось.
– Берите. И чтоб до своих добрались, – приказным тоном велел старик.
– Мы вернемся. И – спасибо вам. За все, – твердо сказал лейтенант и взял еду.
Посидели молча минутку.
– Пошли. Пора, – сказал дед и первым поднялся. Вышел за дверь осмотреться. Вернулся, кивнул. Спокойно все.
– Дядя Саша, а ты к Красной Армии пробираешься? – неожиданно спросила девчонка.
– Да, пробираюсь – согласился Корнев.
– Долго тебе идти?
– Ну, а что делать, лапочка? Придется маршировать.
– А как придешь к своим, тебе опять самолет дадут? – гнула свою линию девочка, хотя дед уже нахмурился недовольно.
– Обязательно дадут, а как же! Я тебя после войны прокачу на самолете, – пообещал легкомысленный лейтенант.
– Подожди, дядя Саша. Значит, вы с дядей Вовой будете опять немцев бить?
– Получается, да.
– Подождите!
И ребенок побежал в другую комнату. Через минуту подошла, сжимая в руках тряпочку. Протянула тоненькие, ослабевшие от голода ручки к летчику.
– Возьмите сахарок, вам силы нужны до своих добраться.
