Как правило. В этом чертовом селе из-за эскарпа пришлось влезать в перестрелку, прячась за хаты, отвлекая на себя внимание, пока часть группы обтекла обочь, перебралась через реку и привычно ударила с другой стороны, выходя с тыла.
Черт их поймет, немецких конструкторов. Советские пушки ПТО мог по ровному месту перекатывать даже один человек – не говоря уж про 45 мм, но и 57, и 76 мм – вполне. Сбалансированы так, что их легко катить и разворачивать, сопровождая пехоту «огнем и колесами» и встречая внезапно появившегося с другого направления противника. Верткие советские пушки.
У немецких же центр тяжести зачем-то сдвинут в сторону станин и максимум, что может один человек – это с надрывом грыженосным покатать чуток германскую 50 мм пушку. Про более крупные системы даже и говорить не приходится. Как с ними корячились расчеты – уму непостижимо. И немецким канонирам, как правило, не удавалось развернуться жерлом к появившейся из-за спины бронированной смерти при встрече с рейдерами.
Пушки в селе раздавили, привычно проехав по станинам, отчего стволы таких орудий навсегда задирались в небо, но дрались немцы цепко, засев в домах и подвалах, и оставлять такую заразу в тылу было никак нельзя, но и оставить без внимание совершенно пустое шоссе на Коломыю тоже глупо. Вот и разделились.
Теперь Бочковский, давя вместе с оставшимися очаги сопротивления, волновался всерьез – пропала связь сначала с танком Вани Шарлая, а потом и Игнатьев замолк. По рапортам началось все хорошо: явно фрицы из пройденных ранее сел не удосужились сообщить в Коломыю, что едут тут гости, и свалились тридцатьчетверки как снег на голову.
Но что такое пропавшая связь с танком, Бочковский отлично знал. И, как правило, означало это самое худшее. Тем более, они успели сообщить, что и пушек много, и «Тигры» на грузовой станции… И замолкли.
Потому, когда на слух определил, что уже спеклись гансы тут, в деревне, рванули впятером на помощь, оставив часть мотопехоты и одну тридцатьчетверку для окончательного захвата села. По шоссе пролетели 16 километров пташкой, поломав попутно несколько телег и грузовиков, попавшихся по дороге. Те, кто сообразительнее, удирали с дороги при виде танков и намертво влипали в размякшую землю, но оставались не раздавленными, и шоферы имели шанс удрать пехом.
Ворвались веером, по решению капитана два танка ломанулись на аэродром, три – с фланга на грузовую станцию. Это, конечно, наглость изрядная – так дробить и без того малые силы. Но расчет был на то, что устроенный в разных местах тарарам удесятеряет в глазах противника мощь вторжения. И, соответственно, вызывает главного союзника в таком деле – панику. После чего уже без разницы, какое превосходство в численности было у врага – паника превращает жестко структурированные части в обезумевшее стадо овец.
За тех, кто сейчас мчался давить самолеты, капитан почти не беспокоился. Что Катаев, что Сирик были очень толковыми парнями – должны справиться. Не удержался все-таки, напомнил, чтоб ломали аэропланам хвосты аккуратно, не увлекаясь. Отозвался Сирик со смешком: помнят, да. Сбросили на краю аэродрома десант, сейчас давят зенитное прикрытие, сопротивление слабое и неорганизованное. Перевел дух.
Перед стальным утюгом танка самолет – словно игрушка из алюминиевой фольги. Одна беда – в такую хрупкую упаковку залиты сотни литров бензина. А он загорается от любой искры. Когда стальной танк рвет и крушит самолет, уж чего-чего, а искр хватает с избытком. И моментально оказывается несокрушимый танк в озере из огня. Мотор тут же глохнет, засосав вместо воздуха пламя, и хана и танку, и экипажу – горят заживо. Страшная смерть и кошмар любого танкиста. Потому – только аккуратно ломать хвосты.
Судя по сначала напряженным, а потом резко повеселевшим рапортам, на аэродроме уже все в порядке. Прикрытие было из скорострельных малопулек, страшных даже для бронированного Ил–2, но не танцующих против нормально защищенной тридцатьчетверки. Один крылатый прохвост пытался улететь, но теперь горит посреди взлетной полосы, остальные поломаны вежливо и аккуратно, склад топлива решили пока не жечь, заняли оборону.
Хорошо все с аэродромом, а на грузовой станции куда гаже. На подходах не доглядел, два танка влетели в грязищу – и завязли! Сам чудом проскочил – кто ж знал, что тут такая топь! Прислушался – молотят ППШ и ДТ, орудийного огня нет. Вывернул за угол какой-то складской сараюги – увидел танк Кузнецова, экономно стрекотавший короткими очередями. Ясно, какой-то немецкий умник сгоряча атаковал пехотой. Помогли разогнать очумевших хамов: затеяли на танки бегать, оглоеды!
Вызвал Духова – тот рядом грохотал, поручил ему вытянуть из дрищей завязших растопыр. Сам аккуратно двинул глянуть, что с замолчавшими. Мехвод чуточку высунулся на площадь разгрузочную. Увидели тридцатьчетверку Игнатьева – стоит за домом. И дыра в борту отчетливо чернеет. А у шарлаевского танка посреди площадки разгрузочной и вовсе башня снесена, валяется рядом. Сердце похолодело.
