Возможно, она огорчилась бы из-за скудной добычи, но они с парнями почти подготовили ловушку для темного мага, и это внушало умеренный оптимизм. По итогу мероприятия можно будет делать выводы. Тогда и выяснится, кто он: шизофреник, живущий в своем мирке и, как следствие, морочащий людям голову, или шизофреник, который голову не морочит, а реально наносит вред, или банальный мошенник.
Хотя мошенник должен быть уверен в стопроцентном результате своей комбинации. А не пятьдесят на пятьдесят.
– Кстати, Витольд Александрович, а почему вы в своих объявлениях указываете такой низкий процент успеха? Это тоже связано с какой-то маркетинговой хитростью?
– Я честный человек, госпожа Путято. Не мне решать, кому дальше жить, а кому умереть. Но уж если кому-то черед настал, то я послужу инструментом возмездия. И за честь почту.
Надо же. Он же вершитель, он же и инструмент. И как это Ягин не путается в своих практически полярных статусах?
Однако, следует заметить, последнее его высказывание созвучно сведениям, добытым Сашей Михалычем.
Колдун подводит под свои поступки оправдательную базу? Не в юридическом смысле, конечно, а в морально-этическом.
Выходит, имеет нужду в оправданиях?
Кажется, ей следует здесь еще немного задержаться.
Ягин незаметно улыбнулся, отвернув от полицейской дамы лицо.
Ляпнул чисто по наитию про орудие высших сил, а ее вон как зацепило. Задумалась, даже окостенела малость.
Перемены в настроении собеседника он замечал мгновенно, как их ни прячь под кожухом невозмутимости.
Или угадывал?
А какая разница? Угадывал, или слышал, или ощущал. Он знал за собой такую способность, подозревал, что не уникальна она, но люди неумные, коих большинство, не ловят у себя внутри эти импульсы, а он их приметил и выводы сделал. И начал использовать.
Слушать следует не ушами, вернее – не только ими, а и нутром, и тогда можно много узнать интересного, о чем собеседник умолчал.
Нужно бы дар свой развить, заняться специальными духовными практиками, но времени было жалко. Дураку понятно, что с каждым днем оно тает, растворяется в прошлом и уходит навсегда. Поэтому старый Толя решил, что хватит ему того, что он уже имеет, заткнув Толю молодого, который подзуживал, разгорячая тщеславие.
Да, Анатолий-Витольд тщеславен, но какое это сладкое чувство! Разве сравнимо оно с примитивными кайфами, коими радуют себя низшие касты?
Он презирал скотов, ликующих от предвкушения вкусной жрачки, еще больше презирал скотов, развратившихся исполнением животной похоти и оказавшихся у нее на коротком поводке.
Его страсть была свободна от низменных вожделений. Но и жестока. Он знал, он испытал. Тщеславие рвало зубами внутренности души, когда и если он терпел поражение, а тем более – провал, а особенно – на виду у многих.
Варианты оправданий: «С кем не бывает?» или «В другой раз все получится» не проходили. Жгучая мука уязвленного самолюбия, похожая на стыд, но иная, терзала, принуждая хоть что-то предпринять. Например, отомстить врагу-победителю. Побольнее, посвирепее. После этого делалось легче.
Толик давно, нет – всегда, видел себя уникумом, рожденным восседать на вершине мироздания рядом с богами и с ними же наравне.
Потому что он особенный. Потому что не такой, как эти… все. Которые должны ему поклоняться и трепетать.
Он всегда удивлялся, какие это примитивные люди – его родители. Он не мог быть их сыном, по определению не мог. Его сестра, покойная Полина, та – да, их ребенок. А Толик – нет.
Отец и мать казались ему до отвращения недалекими и тупыми. Он с радостью ушел бы из их дома, но куда?
В начале семидесятых закончил школу, поступил в политехнический, стипендию предкам не отдавал, тратил на свои прихоти. Эти бесхребетные не возражали, продолжали кормить, поить, обувать, одевать, экономя на еде ради первокурсника Толечки и шестиклассницы Полечки.
Диплом получил до начала перестроечной вакханалии и даже успел немного поработать в проектном институте в качестве инженера-плановика.
Полинка после школы выскочила замуж за проворотливого Вову Сутажа, и, когда в начале девяностых началась чехарда с ценами и зарплатами, их семейная чета рискнула открыть кооперативную торговлю, арендовав площадь в местном мебельном магазине. Дешевку для интерьера Вова доставлял из-за ближнего бугра или закупал в соседних областях у кооператоров.
Анатолий напросился в дело, и его приняли менеджером торгового зала, а на поверку – обычным продавцом, но за хороший навар. Его самолюбие этим ничуть не ущемилось. В те времена престиж вакансий, в наименовании коих имелось словечко «менеджер», был невиданно высок, а для тормозных и неуверенных в себе беби-бумеров, застывших в ступоре от стремительных перемен в стране, психологически недосягаем.
Магазин то работал, то его прикрывали по результатам внезапно нагрянувшей проверки либо пожарных, либо санэпидемнадзора, либо налоговой службы. С инстанциями выяснял отношения Вова – клал на лапу, чтобы снова разрешили. С крышующими братками из группировки Сени Тощего тоже общался он.
