– Аэльвэйн Лавиния, – жестко произнес Золтер, протягивая мне руку.
– Надо его добить. – Кто-то кивнул на детеныша бъйрэнгала, который подошел к матери и лизал ее в морду.
Как ни странно, ни слова Ирэи про Льера, ни приказной тон Золтера, ни все эти собравшиеся жадные до потехи нелюди не сумели выдернуть меня из оцепенения, в котором я оказалась, а эти слова – смогли. Я подхватила выпавший из рук Ирэи кинжал и взметнулась ввысь. Оттолкнув руку его аэльвэрства, шагнула вперед, закрывая малыша и его мертвую мать.
– Тот, кто попытается к нему приблизиться, должен будет перешагнуть через меня.
Толпа застыла, когда ко мне подошел Золтер. Одним движением перехватил мою кисть и вывернул так, что пальцы разжались сами собой. Металл звякнуло о камень.
– Никогда не поднимай оружие, если не в силах его удержать.
Оттеснил меня в сторону, рывком поднял шипящего котенка за шкирку.
– Не надо, – прошептала я. – Не надо. Пожалуйста.
Золтер метнул на меня убийственный взгляд, после чего резко развернулся к толпе.
– Здесь только я решаю, – произнес, вскинув руку с отчаянно верещавшим зверенышем, пытающимся извернуться и зацепить его когтями или зубами, – кто будет жить, а кто умрет.
Выкрикнувший призыв добить под его взглядом попятился, элленари склонили головы.
– Возвращаемся, – коротко произнес он, кивнул в сторону, откуда пришла я и куда увели Ирэю.
Толпа хлынула между скал, звереныша Золтер сунул в руки первому попавшемуся элленари, как выяснилось, прислужнику.
– Отмоешь и принесешь мне. Целым и невредимым.
Тот склонил голову, покрытую короткой разноцветной шерстью, и попятился. Спиной, продолжая удерживать котенка за шкирку и морщась от того, что защитные шипы бъйрэнгала впивались в кожу шестипалой ладони.
– Руку. – Это уже относилось ко мне. – Немедленно. Ты сегодня достаточно испытывала мое терпение.
Достаточно испытывала?! Я?!
– Вы притащили меня сюда, – с трудом, из последних сил сдерживая клокочущие в груди чувства, ответила я. – Притащили на эту охоту, прекрасно представляя, что это для меня значит. Вы хотели для меня наказания?! Что ж, вам оно удалось!
Я не повышала голоса, но смотрела ему в глаза, хотя давно уже поняла, что ничего человеческого в них никогда не найду.
– Вы заставили меня смотреть на всю эту боль и смерть, заставили меня ее чувствовать. – Вся моя годами взращиваемая выдержка трещала по швам. – Вы хоть представляете, каково это? Чувствовать смерть, будучи жизнью?! Что вы чувствуете сейчас, ваше аэльвэрство?
Мне казалось, что он и сейчас ничего не ответит, но Золтер неожиданно вплотную шагнул ко мне.
– Боль, – произнес он, глядя мне в глаза. – Я чувствую твою боль, Лавиния.
Я не успела больше сказать ни слова, когда меня подхватили на руки и под сотнями хлынувших на нас взглядов шагнули сквозь толпу.
Возвращались уже в темноте: здесь, в Аурихэйме, ночь падала на мир в одно мгновение, накрывая его собой. Вряд ли сейчас для меня имело значение время суток, я не слышала даже биения собственного сердца. Зато биение сердца Золтера – отчетливо, как набат. Он по-прежнему прижимал меня к себе, а я не находила сил вырваться.
Сколько себя помню, я никогда не была сильной, эту характеристику всегда примеряла на себя Тереза. Но Тереза такой и была – яростной, жесткой и непримиримой, готовой бросить вызов всему миру. Она была влюблена в магию, практиковалась в заклинаниях, самых разных – от простых плетений до боевых, постигала глубины некромагии и мечтала о том дне, когда сможет открыто использовать свою силу. Увы, в Энгерии женщин-магов не поощряли. По большому счету их особо не поощряли нигде, но в нашей стране особенно.
Я же никогда не стремилась постичь больше, чем мне давал Винсент. Должно быть, природа моей магии была не такой агрессивной, напротив – мягкое и плавное течение жизни не подразумевало ярких силовых заклинаний и погружений в глубину по самую макушку. Мне всегда казалось (возможно, отчасти из-за матушкиного воспитания), что магия – не самое главное в жизни, что главное в жизни – это жизнь. Любовь к ней.
Любовь.
И вот теперь, когда моя любовь к Майклу, пусть даже оставшаяся в прошлом, оказалась фальшивкой, а сама я очутилась в мире, где любви места нет, во мне не осталось сил, даже чтобы оттолкнуть мужчину, которого ненавижу и презираю. Это было дико, но единственная близость и намек на заботу отозвались во мне щемящим, давно забытым чувством.
Тепло.
В Аурихэйме не было тепла. В Золтере не было тепла. Ни в одном из элленари, с которыми я общалась, тепла не было – разве что поверхностный интерес. Не только ко мне, временами у меня создавалось впечатление, что они живут, потому что не могут умереть, что их сила и власть – просто бремя, которое они несут по праву рождения. Может быть, так оно и было, а может быть, нет, но я не могла их понять.
Кроме разве что Льера… отчасти.
В нем я видела проблески того, что принято называть человечностью. Возможно, именно они спасли мне жизнь, но ему они жизнь не спасли, и теперь я понимала почему. В мире элленари нет места слабостям. Никаким.
