Губы вспыхнули, и вслед за ними вспыхнуло что-то в груди: что-то обжигающее, сумасшедшее, яростное и… удивительно нежное. Наверное, именно последнее и заставило меня замереть, впитывая каждое мгновение странного и непонятного поцелуя.
Впрочем, поцелуем это назвать было сложно.
По крайней мере, поцелуем в моем представлении.
Ладонь на моем затылке не позволяла мне отстраниться, пальцы скользили по напряженной шее вверх, вниз и снова наверх. Под этими прикосновениями рождалась жаркая дрожь, рождалась и сбегала по плечам прямо на грудь, я чувствовала почти невесомую ткань платья, как если бы она была шелковой. Эта дрожь отдавалась в кончиках пальцев, в ладонях, которыми я упиралась в его плечи, наверное, именно поэтому я чувствовала ее и в нем тоже.
В судорожном вздохе, который мы разделили на двоих, когда по губам скользнул обжигающе ледяной воздух.
В бесстыдном прикосновении языка к языку, которое тут же сменилось укусом, заставившим меня вздрогнуть. И тут же, мгновенно – в глубокой, раскрывающей ласке. Его пальцы, стягивая платье, нежно погладили мое плечо, повторяя скольжение кружева.
– Лавиния. – Хриплый выдох опалил кожу, и так горящую под его пальцами. – Моя Лавиния…
Я и не догадывалась, что мое имя можно произнести так порочно, так собственнически-властно, так…
Широко распахнула глаза, ударилась о взгляд темных, темнее, чем самая глубокая ночь, глаз. Он смотрел так, словно видел меня впервые или словно впервые узнал меня такой. Раскрытой, прижимающейся к нему, подающейся навстречу каждой ласке, вжимающейся ставшей безумно чувствительной грудью в его грудь.
Всевидящий, что я творю?!
Осознание случившегося заставило меня замереть повторно, а потом резко, с силой оттолкнуться от его плеч и шагнуть назад.
– Я не ваша, – повторила скорее для себя, хотя прозвучало это…
– Лицемерие. – Он провел пальцами по моим губам, заставив отхлынувшую было от щек краску вернуться на них в двойном объеме. – Это то, о чем я только что говорил.
– Но вам же понравилось, – не осталась в долгу я. – Вам нравится лицемерие, ваше аэльвэрство, признайтесь. Иначе бы вы не пошли за мной и не стали меня целовать.
Его глаза вспыхнули, а затем потемнели: опасно, как тлеющие угли. Он шагнул ко мне, схватил за локоть и дернул в сторону кровати. Правда, не успел сделать и шага, как снизу раздалось звучное клацанье. Золтер подозрительно споткнулся, а я опустила глаза и увидела котенка, который… в общем, он больше напоминал пиранью. С крылышками. С ушами и хвостом, как у кота, но все-таки пиранью, потому что это нечто из животного мира Аурихэйма сейчас вцепилось в сапог его аэльвэрства, плотно сжало челюсти, да так и повисло.
Меня отпустили столь же резко и бесцеремонно, сколь и схватили, и так же резко схватили бъйрэнгала за шкирку. Челюсти котенка сразу же разжались, он зашипел, а я протянула руки:
– Отдайте!
Глаза Золтера по-прежнему метали молнии, ему бы сейчас на башенку, под небо, идеальная была бы картина. Очень гармоничная.
– Отдайте, – повторила я. – Или я воспользуюсь магией, и ничем хорошим это не кончится!
Котенка мне вернули на вытянутой руке: Золтер просто разжал пальцы, и детеныш свалился в мои ладони. Тут же снова зашипел, готовый к бою, но я погладила его по голове, осторожно, чтобы не оцарапаться о шипы.
– Спокойно, Льер. Его аэльвэрство уже уходит.
Его аэльвэрство скрипнул зубами, ну или что там у него скрипело от старости.
– Не испытывай мое терпение, Лавиния.
– Да было бы что испытывать. У вас его вообще не осталось. Сначала бросаетесь словами о лицемерии, потом бросаетесь на меня. Кстати, вам напомнить, что вы обещали меня не трогать, пока я сама не попрошу? Так вот, я вас об этом не просила.
– Словами – нет, – вернул мне сарказм его аэльвэрство, после чего развернулся на каблуках своих слегка покусанных сапог и направился к двери.
Громыхнул ею так, что даже гроза могла бы позавидовать.
После его ухода я еще минут пять гладила котенка, который явно к такому не привык, поэтому возился у меня на руках, всячески переворачивался, изодрал мне шипами рукава, поцарапал оба запястья, а потом все-таки спрыгнул и побежал трепать свисающее до пола покрывало.
Как воспитывают бъйрэнгалов, я понятия не имела, да если честно, мне сейчас было не до этого. Я до сих пор помнила волны прокатывающейся по телу дрожи, чувствовала скольжение пальцев. Губы горели, сердце колотилось о ребра, и все это… я допустила сама. Глубоко вздохнув, стараясь выровнять дыхание, направилась в ванную, чтобы узреть леди Лавинию во всей красе.
Грудь высоко вздымается, волосы слегка (ладно, слегка – это мягко сказано) в беспорядке. Глаза сверкают, а внутри вместо привычного неприятия какая-то волнующая, будоражащая легкость.
Во всем виноват узор?
Вернула рукав на место, прикрывая оголенное плечо, но узор вообще никак не реагировал. Даже слегка побледнел, хотя, возможно, мне это только казалось.
Дернула ткань вниз, услышала жалобный треск и выругалась совершенно неподобающим для леди образом.
