– Н’анга. Нет, не допрашивал.
Харрис развел руками:
– Просвети-ка меня.
– Как ты и сказал, мы в Зимбабве, и у меня тут нет ни людей, ни ресурсов. Этот человек чрезвычайно опасен, найти его почти невозможно, его окружает орда фанатиков, а я стал мишенью для него и его прихлебателей. Еще я думаю, что единственный человек, который мне помогает, вдобавок преследует какие-то личные цели, и я о них не имею ни малейшего понятия. А когда мы наконец нашли место, где должен был появиться Н’анга, то оказались свидетелями такого омерзительного ритуала, какой я никогда раньше не видел и даже не слышал ни о чем подобном. И это еще не говоря о том, что Н’анга, кроме всего прочего, еще и иллюзионист или еще кто-то в том же духе.
– Что ты несешь, черт тебя дери?
– Я не понял, что именно там произошло. Под конец обряда нас накачали наркотиками. Но там был мужик, который по собственной воле вошел в нарисованный Н’ангой на земле круг, а потом вроде как… очнулся… как будто только что понял, где он вообще находится. И попытался выйти из круга, но не смог.
– В каком смысле «не смог»?
Грей понимал, как звучит его рассказ.
– Ну, как будто его воздух не пускал. А потом круг, где заперли этого мужика, только этот круг, и больше ничего, стал наполняться густым туманом. Что внутри, было не видно. Мужик начал кричать, как будто на него там кто-то напал, а когда туман рассеялся, он исчез. Говорю тебе, Харрис, я не знаю, что там происходило, и это наверняка какой-то фокус, но я, блин, ничего страшнее в жизни не видел.
Харрис достал сигару.
– Пожалуй, за последние двадцать девять лет я не слышал настолько идиотского отчета. Окажись на твоем месте кто-то другой, я бы решил, что он врет. Но ты не лгун, тебе даже преувеличивать не свойственно. – Он глубоко затянулся и выпустил несколько больших клубов дыма. – Ты сказал, вы были под наркотиками. Возможно, вас накачали ими раньше, чем ты думаешь.
– Я так не думаю, но… – Грей, не договорив, пожал плечами.
– А как тебе их дали?
Грею неловко было даже произносить это вслух:
– Две женщины плеснули в нас каким-то галлюциногеном.
Уголки губ Харриса загнулись кверху.
– Значит, так: прекращай ходить на ритуалы вуду, слушать идиота-профессора и начинай работать всерьез. Нам нужно состряпать более или менее приличную версию для посла.
– Ты меня знаешь, – сказал Грей, – мне на религии плевать. Конечно, все это звучит нелепо, но культ, о котором я говорю, каким бы он ни был, – он для его последователей совершенно реален. Совершенно реален и очень опасен, и Эддисон как-то оказался в нем замешан. И это джуджу, а не вуду.
– Какая хрен разница, как оно там называется?! Мы не можем пойти к послу с такой сказочкой. Не стану я ему рассказывать, что его лучшего друга заперли в кругу воздуха, откуда его утащил невидимый монстр. – Харрис вздохнул. – Послушай, сынок. Навыки у тебя крутые, сам ты умник и на всякую чушь не ведешься. Я к тебе отношусь с уважением, но ни для кого не секрет, что с пенсионными сбережениями у тебя неважно. Разберись ради меня с этим делом, и я постараюсь как-то прикрыть все твои фокусы за последние несколько лет. Я не пытаюсь тут изображать из себя последнего гада – ну, может, только отчасти, – но заруби себе на носу, просто для ясности: твоя работа висит на волоске.
– Это жизнь Эддисона висит на волоске, – пробормотал Грей.
Грей вышел из посольства, закатал рукава рубашки, потому что стояла послеобеденная жара, и несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться.
На небе собирались тучи, предвещая ливень, городские постройки превращались в призрачный барельеф, так отличавшийся от картины залитого солнцем, осязаемого города. Когда на голову упали первые капли, Грей нырнул в кафе, где стоял насыщенный запах жарящегося кофе.
Он занял место у окна и смотрел, как разверзаются небеса. Дождь нарастал в медленном крещендо, идеальной симфонии природы, пока не стало казаться, что громче уже невозможно – но все-таки его грохот снова усилился. Грей смотрел на город, этот заключенный в расплавленное серебро бетонный тропический лес, который в тот момент был чище и неподдельнее всего на свете.
Кафе, в котором он сидел, напомнило о других, где ему доводилось бывать. Он любил их все: пену капучино на безымянной автобусной станции, анонимность темного уголка, самоутверждающееся любопытство одинокого путешествия, тоска по несуществующему дому, которая начнет тихонько перерастать в непоседливость, как только дом будет найден. Грей, подобно большинству настоящих путешественников, всегда шел к недостижимому горизонту.
