Обидит, ещё как обидит! Пашины прозрачной ясности глаза и несуетные манеры надолго вводят в заблуждение, и лишь крутой лоб с давно покинувшими его волосами выдаёт характер. Сбежавшие с макушки волосы широкой волной накрыли всю нижнюю часть лица, придавая Паше вид несколько дремучий и загадочный.
– Ну что вы разнервничались? Во-первых, я, как биолог, сумею совершенно профессионально лишить лягушку жизни. Она и ахнуть не успеет!
Во-вторых, не всех лягушек едят. Не станете же вы есть остромордую лягушку?
– Не станем! – дружно подтвердили мы.
– Ну вот. А здесь водится съедобная лягушка. Эскулента! Представляете? – Паша всё более одушевлялся. – Мне граф рассказывал, что в Париже блюдо из лягушки стоит просто бешеных денег. И вот этот деликатес мирового класса совершенно бесплатно прыгает у нас под ногами. И вы не хотите попробовать?
– Короче, Паша, ты просто предлагаешь нам сэкономить пару сотен франков? – Лиля начала сдаваться.
– Конечно!
Мы вышли во внутренний дворик, весь облитый солнечным светом. Солнце! Откуда оно здесь? Свежеумытые, безбрежно-чистые небеса простирались над нами, и солнечный диск сверкал на донышке этой огромной аквамариновой чаши. Дворик был пуст. Лишь одинокая мужская фигура темнела на дальнем его конце.
– А вот и Александр Илларионович! – объявил Паша.
Встречаются люди, которые невольно тормозят наш взгляд. Навстречу нам шёл пожилой, пожалуй, очень пожилой и красивый мужчина.
Красота молодости даётся нам в подарок.
Красоту старости можно нажить с годами, как богатство, если повезёт не растрясти её на ухабах жизни. Всё как будто было обычным в этом человеке: сухая ломкая фигура, прозрачно-пепельные, истончённые временем волосы, взгляд, устремлённый как бы в себя, а не наружу – и всё же я не решилась бы назвать его простым пенсионером. Как штучное изделие природы, он неуловимо отличался от привычной стайки синештанников, высыпавших во двор. Тонкие запястья схватывали запонки со стразами, которые осыпали нас праздничными брызгами, когда он протянул Паше руку для приветствия.
– Здравствуйте, милые барышни! – обратился он и к нам с холодновато-вежливой улыбкой. – Очень рад вас видеть. Ну что ж охота? Идём?
Тропинка петляла к усадьбе.
От неё, собственно, почти ничего не осталось. Сработаные на века постройки были разметены, как водится, до основания. Мы обошли кругом бревенчатого дома управляющего. Остатки липовой аллеи указывали нахождение барского дома, а из окон конюшен доносились голоса: там начинались водные процедуры. Мы постояли немного, призвав на помощь воображение, и послышалось вдруг приглушённое ржание… и из лёгкого облачка неизвестно откуда взявшейся пыли соткался лёгкий экипаж… и белая перчатка на костяной ручке кружевного зонтика промелькнула так явственно, что я невольно отступила, уступая дорогу… И наступила на Пашу.
– Не переживайте! – поторапливал он. – Сейчас мы быстренько наловим лягушек и будем отдыхать. А сюда ещё вернёмся.
Мы вошли в тенистую прихожую лесного дома.
Сосны стояли, сомкнувшись кронами и протянув друг другу свои загорелые руки, но солнечный нож порезал лес на длинные куски; в местах разреза клубился пар и в нём роилась, посверкивая крылышками, лесная мошкара. Зелёно-мшистые, напитанные влагой бугорки легко пружинили под ногами и было боязно ступить на эту живую грудь Земли. Было по-прежнему тихо, лишь резко каркнула ворона да дятел, не обращая на нас внимания, дробил над головой.
Наконец мы остановились в самой таинственной низинке, поросшей бледным ивняком и осокой. В зарослях пустыми страшными глазницами белела вода. Подвернув штанины, Паша пошёл прямо по глазам. Я приготовила мешочек. Лиля отвернулась. Скоро Паша вернулся, озадаченный.
– Их здесь нет! Представляете?
Мы представили.
– Нет – так нет! – обрадовалась Лиля. – Пусть живут земноводные. А масло мы с булкой съедим.
– Как это – с булкой? – возмутился Паша. – Это чтоб биолог лягушки не поймал? Да надо мной вся кафедра смеяться будет.
– И не жалко тебе бедных тварей?
– А почему, собственно, их нужно жалеть? – откликнулся Александр Илларионович. – Животные – это простые существа с элементарными инстинктами. Бог дал их в пищу человеку так же, как и растения. Разве нами это придумано?
Паша возразил. Они заспорили. Мне же меньше всего хотелось спорить в этот день, который, как дар Божий, расцветал перед нами. Угомонились деревья. Лишь хлопотливые осинки ещё дрожали от вчерашнего холода. Умолкли сосны, оглушённые солнечным светом, вздохнули примятые травы, и видно было, как суетятся обитатели нижнего этажа лесного дома, спеша закончить дела, отложенные из-за непогоды. Мы поднялись на берег Киржача. Недавно рухнувшая громада подмытого течением песка образовала здесь чудесный пляж. Песок струился теплом и светом. Паша пошёл осматривать охотничьи угодья. Мы с Лилей плюхнулись в песок. Со всех сторон пекло немилосердно, и не было сил оторваться от кучи песка, которая притягивала магнитом. Мириады песчинок сверкали, слепя и переливаясь, но склон, казавшийся пустым, оказался густо заселён. На его поверхности кипела работа.
