— Знаете, — пробормотала я, главным образом чтобы отвлечься, не думать о крови, биении сердец и нарастающем Голоде, — думаю, этому мальцу нужно имя, если его еще никак не зовут. Что скажете?
Калеб и Бетани согласились.
— А если Принцесса? — предложила Бетани.
— Глупость какая, — тут же отозвался Калеб. — Это девчачье имя.
Бетани показала ему язык, Калеб показал ей язык в ответ. Я смотрела, как козленок сосет бутылочку, молоко стекало по его мордочке. Он был почти целиком белый, если не считать черных пятнышек на задних ногах и одного большого пятна вокруг глаза. С ним он походил на бандита или пирата.
— А если Пятнашка? — задумчиво сказала я.
Дети радостно захлопали. Оба решили, что это отличное имя, и Бетани даже поцеловала Пятнашку в мохнатую макушку — козленок не обратил на это никакого внимания. Понаблюдав немного за тем, как он поглощает молоко, Калеб отчаянно вздохнул и прижался ко мне.
— Не хочу отсюда уходить, — прошептал он, и в голосе его звучала необычная для столь маленького ребенка усталось и отрешенность. — Я больше не хочу искать Эдем. Я бы остался тут.
— Я тоже, — пробормотала Бетани, но она уже почти спала, свернувшись клубочком у меня под боком.
Калеб почесал Пятнашке плечо — кожа у козленка дернулась, словно он отгонял муху.
— Элли, как ты считаешь, в Эдеме будут козы? — задумчиво спросил Калеб.
— Не сомневаюсь, что будут, — ответила я, приподнимая бутылочку, чтобы козленок мог допить последние капли. — Может, ты даже сам сможешь завести себе парочку.
— Хорошо бы, — пробормотал Калеб. — Надеюсь, мы туда скоро доберемся.
Вскоре бутылочка опустела, и все трое малышей заснули — кто свернувшись у меня на коленях, кто прижавшись к моему боку. Тереза тоже задремала, склонив голову на грудь, уронив покрывало. В сарае воцарилась тишина, слышно было лишь, как ворочаются во сне животные и как бьются сердца окружающей меня троицы.
Бетани внезапно упала головой мне на ногу, ее золотистые волосы рассыпались по моему бедру. Я не могла оторвать от нее глаз. Мерцающий свет лампы танцевал на ее бледной шейке, девочка вздохнула и плотнее прижалась ко мне, пробормотав что-то во сне.
У меня вылезли клыки. Сердцебиение Бетани внезапно загрохотало у меня в ушах, я чувствовала, как колотится пульс на ее запястьях, на ее шее. В желудке у меня зияла пустота, а ноге было тепло от кожи Бетани.
Откинув девочке волосы, я медленно склонилась над ней.
В ужасе я стала искать пути спасения. Так больше не могло продолжаться. Голод медленно набирал силу, вскоре сопротивляться искушению станет невозможно. Мне необходимо было покормиться, пока он не завладел мною целиком.
Я аккуратно выбралась из-под спящих детей и вернула новонареченного Пятнашку в стойло, где он тут же заснул. Освободившись, я выскользнула из сарая и прислонилась к стене, размышляя над неизбежным вопросом. Время пришло. Я едва не сорвалась. От кого мне предстоит покормиться?
Только не от детей. Ни за что. Я не настолько чудовище, чтобы пить кровь у спящего ребенка. А Тереза и Сайлас слишком старые, слишком слабые, им нельзя терять кровь, и я
О Зике и речи быть не может.
Остаются сумасшедшая Дороти, которая сейчас в доме, болтает с Мартой, которая не ложится спать до полуночи, и Джебедайя Кросс.
Ну да, конечно. Я скорее пущу себе пулю в голову, чем подойду к Джебу.
В отчаянии я зарычала. Ничего не получается. Зачем я так сблизилась с людьми, которыми мне нужно питаться?
«С этого всегда начинается, — эхом донесся из глубин памяти тихий мудрый голос Кэнина. — Благородные намерения, честь новых вампиров. Клятвы не причинять людям вреда, не забирать больше необходимого, не охотиться на них ночью, точно на овец. Но потом становится все сложнее и сложнее оставаться на этом уровне, держаться человечности — когда видишь в людях лишь еду».
— Черт, — прошептала я, прикрывая глаза ладонью. Как Кэнин это делал? Я попыталась вспомнить, как это было на Периферии. У Кэнина был своего рода моральный кодекс, которому он следовал, когда кормился от ни о чем не подозревающих жертв. Он что-то оставлял им — башмаки, например, — в качестве платы за причиненный ущерб.
Я так поступить не могла. Мне было нечего дать. Да, я помогала, дежурила ночью и все такое, но это было скорее в рамках коллективной ответственности Мы все помогали.
Но ведь я спасла тому человеку жизнь…
Стыд и отвращение захлестнули меня. Как мне такое в голову могло прийти — укусить изможденного, запертого в клетке человека? Чуть раньше этим же вечером я пришла в ужас, увидев, что с ним обошлись как с животным, а теперь раздумываю, не покормиться ли от него? Возможно, Кэнин был прав. Возможно, я чудовище — в точности как он и говорил.
