Разговоры вокруг мгновенно стихли. Все присутствующие на площади повернулись к нам. Я выронила опустевший лоток и попятилась, но оценив обстановку, поняла – бежать некуда. У каждого выхода с площади стояли солдаты, даже если удастся растолкать народ, куда бежать? У меня опустились руки… Но лишь для того, чтоб сдёрнуть с плеч плащ. Я набросила его на головы начальника стражи и его подчинённых и метнулась в толпу. Народ в ужасе шарахнулся в стороны, но это лишь освободило мне путь для побега. Прыгнув и уцепившись за уличную вывеску булочника, я перемахнула через ближайшую стену, одновременно отстёгивая ремешки бездонного мешка. Он со звоном упал на мостовую, и я на секунду пожалела о зельях, но они мешали мне бежать быстрее. Я припустилась по узким улочкам, сворачивая то влево, то вправо в надежде, что стражники потеряют след. Но позади упрямо слышался топот. Солдафоны знали город как свою пятерню, а мне оставалось сломя голову нестись наугад. Никто не ожидал побега, и это давало мне фору. Не успела я порадоваться, как со всего размаха вписалась в стену.
Уф! Могла бы и лицо разбить. Хорошо хоть вовремя руки подставила. Ладони разодраны, колени разбиты. От таких ушибов никакая бадяга не поможет. А впрочем, она может мне уже не пригодится… Тупик. Кругом были только стены, стены, стены, а позади – верная смерть.
В окне на втором этаже ближайшего дома маячила простынь – если схватиться за неё, я смогу оказаться на крыше. Я разбежалась и прыгнула вдоль стены, выставив руки вверх. Простынь натянулась, но выдержала. Оттолкнувшись от выступа, я полетела к крыше, но в этот момент что-то впилось в лодыжку. Я с размаху рухнула на черепицу, послышался хруст, а затем меня резко потянули вниз. Последним, что я успела увидеть, была группа стражников, один из которых держал в руках верёвку. Меня заарканили как норовистую кобылу. Отчаянно закричав, я грохнулась на каменную кладку и утонула в блаженной темноте.
Я очнулась от холодных капель, стекающих на лицо. Попыталась отереться, но всё тело отозвалось болью, а руки отказались подниматься. С трудом разлепив глаза, я силилась понять, где оказалась, но было слишком темно. Тяжело охнув, повернулась на бок, оценивая повреждения и обстановку. От моего движения о каменный пол звонко звякнула цепь, руки и ноги потянули вниз стальные кандалы. Я попробовала прочесть простейшее заклинание для освобождения и чуть не взвыла с досады. Путы были не так просты – в сталь добавлен орихалк. Этот антимагический металл, открытый во время войны отступниц, не проводит Силу и не позволяет пользоваться волшебством. Я в ловушке!
Глаза постепенно привыкли, и я начала различать очертания своей темницы. С трудом подогнув под себя ноющие ноги, села. Подо мной неприятно зашуршала, а скорее захлюпала наполовину сгнившая солома. В тёмной камере ни единого окна, и я никак не могла сообразить, как долго нахожусь под замком. Судя по запаху, в углу был нужник, а точнее, просто дыра в полу. Тусклый свет просачивался только через решётку в верхней части двери, но это давало возможность составить хоть какое-то представление о том, где я очутилась.
Не без труда поднявшись, я доковыляла до двери, ощупала петли. К сожалению, единственными качественными и крепкими вещами здесь были мои наручники и дверь. Внизу, на проржавевшем подносе, подсунутом стражниками через специальное окошко, покоились ломоть плесневелого хлеба и чашка тухлой воды. На такое бы даже альраун не позарился.
– О Богиня! Вальдар! Ал, Ал? Где же ты, малыш? – позабыв о страже, я в ужасе принялась озираться по сторонам.
Сумки, в которой сидел фамильяр, нигде не было. Да я же сама выбросила её во время погони. Дура! Не только себя погубила, но и беззащитное существо обрекла на гибель. Я в отчаянии сползла по стене и обхватила голову руками. Всё кончено, помощи ждать неоткуда.
– Обречена! – это слово гулко отдавалось в каждом ударе сердца.
Хорошо, что отец до этого не дожил. Он попытался бы выручить меня из беды и навлёк бы её на себя.
А ведь он оказался прав… Мы так часто ссорились из-за того, что я хотела стать травницей. Отец предостерегал не вставать на этот путь, пытался пристроить меня в подмастерья то к прачке, то к пекарю, даже к пьянице кузнецу, лишь бы я держалась подальше от скользкой дорожки. Лишь бы была в безопасности. Но ведь это было для меня слишком просто, слишком скучно. Я ведь казалась себе особенной, рождённой для великих свершений. И вот я в темнице и никогда уже не встречу свой двадцатый день рождения. Интересно, они меня повесят, утопят или четвертуют? С чего вообще этот солдафон решил, что я ведьма? Где я прокололась?!
– Прости, папа! Прости, что препиралась, спорила, сбегала от тебя. Ты был прав во всём, а я дура. Без пяти минут мёртвая дура!
Я подтянула к себе ноги, уткнулась лицом в колени и зарыдала горько и безутешно. Оплакивая разом всех: и себя, и отца, и оставшуюся в одиночестве в лесу древнюю старуху Леэтель, и моего маленького глупого фамильяра.
