— Почему ты так думаешь?
— Это у нее полотенце упало. Значит, с нашего балкона Черный человек полез на тот, что выше, а там свалил полотенце и вслед за ним рухнул на Алибабаевича.
— Логично, — сказала Алка. Еще немного подумала и призналась:
— Но по-прежнему непонятно.
— О, вы ждете меня, молодцы! — Из холла, едва не стукнув нас дверью, выпорхнула мамуля с полосатой пляжной сумкой размером с некрупного бегемота. — Я с вами, бабуля сказала, что хочет побыть одна.
— Так и сказала? — не поверила я.
Коллективизм — неотъемлемое качество советского человека. Единственное место, где бабуля по доброй воле остается одна, — уборная. Но и оттуда она то и дело подает командный голос.
— Нет, она сказала, что в ее возрасте уже не нуждается в дуэнье. — Мамуля фыркнула. — Роль, на которую я вовсе не претендую!
Тут она сообразила, что кое-что все же может выдать в ней даму в возрасте, и поспешила добавить:
— Кстати, Дюша, тебе не обязательно всегда называть меня мамой. Попробуй и другие обращения — например, «дорогая», «милая», «родная». И понеси-ка сумочку. — Она сунула мне в руки своего полосатого бегемота и зашагала впереди налегке, возглавляя процессию.
Обойдя растянувшегося поперек дорожки кота Запотыка, мы двинулись к выходу с территории.
На повороте у бассейна я машинально оглянулась и увидела, как качнулась штора в окне на третьем этаже.
Может, у меня начала развиваться паранойя, но я подумала, что это кто-то наблюдает за нами.
На пляже мы чуток пересидели — пожадничали. Как всем вновь прибывшим на отдых, нам хотелось провести побольше времени у теплого чистого моря и непосредственно в нем. Домой шли в начале одиннадцатого — по душной дневной жаре.
На нашу улицу мы вывернули уже на последнем издыхании, хотя по пути с пляжа дважды заползали в супермаркеты — не за покупками, а чтобы охладиться в кондиционированных помещениях.
Я тихо радовалась, что не постеснялась позаимствовать одну из мамулиных ажурных соломенных шляп — ее хоть немного продувало. Трошкина, бедняга, в своей плотной черной бейсболке запарилась, как в чугунном горшке, и в какой-то момент мне даже показалось, что от жары стала бредить:
— О, Марьсеменна пролетела…
Наш матриарх, скажем прямо, не феечка с крылышками. Бабуля — пожилая дама довольно плотного телосложения и летать может только с «Аэрофлотом» или его конкурентами.
— Алусь, у тебя глюки? — озаботилась я.
— Это не глюки, а даже не знаю как назвать! — мне ответила не Алка, а мамуля.
Она остановилась, хлопнув себя ладонями по коленкам, и вывернула шею, провожая взглядом удаляющийся транспорт — трехколесный двухместный байк или мопед, я не успела понять.
Вел его загорелый мускулистый бородатый малый самого пиратского вида, разве что без повязки через глаз и попугая на плече, а за спиной его восседала дама в белом. Голову она держала высоко, а кружевной зонт — еще выше.
Зонт я уверенно опознала. Сама привезла его в подарок родной старушке из Тая.
— Это наша бабуля? — Я вытаращила глаза. — А с ней кто?
— Я полагаю, милый турецкий мальчик, — весьма желчно молвила мамуля. — Как быстро он сделал карьеру! Из гонца за бубликами — в личные водители! Я потрясена.
— А я вообще сейчас умру, — слабеющим голосом сообщила Трошкина.
Я поспешила ее поддержать, отвела в тенек, обмахнула своей (ладно, мамулиной) шляпой, дала попить водички. Та, к сожалению, степлилась и заметного оживляющего действия не оказала.
— Давайте соберемся с силами и дойдем уже до дома, — с трудом оторвав взгляд от угла, за которым скрылись наша королева-бабка с ее туземным пажом, сказала мамуля. — Но если тебе, Аллочка, очень дурно, можем вызвать такси, я вижу столб с кнопкой на той стороне улицы.
Трошкина, из последних сил бравируя, ответила в том духе, что наши люди в булочную на такси не ездят, и мы кое-как доплелись до жилого комплекса.
Охранник в будочке на входе, впечатлившись нашим видом (медиум — средняя прожарка), дистанционно открыл нам калитку. Мы ввалились в нее, и лично мне почти сразу же полегчало.
За оградой был тенистый оазис, райский сад с бассейном и фонтанами, роль которых исполняли поливалки на газонах. Вне досягаемости искрящихся водных струй там и сям вальяжно возлежали котики.
Я присмотрелась к ближайшему полосатику, и мне показалось, что он злорадно ухмыльнулся. Похоже, Запотык и Тыгыдык уже успели рассказать своим родным и друзьям, как они минувшей ночью повеселились в нашем апарте.
Мы добрели до своего дома, вошли в прохладный холл и, не сговариваясь, потянулись к лифту, хотя подняться нужно было всего лишь на второй этаж. Я не была уверена, где окажусь раньше: в квартире или в обмороке.
Мамуля, сумевшая опередить меня на финишной прямой к двери, вдруг встала как вкопанная и обронила словечко из тех, которые хорошие родители не произносят в присутствии детей.
Обычно она не выражается, хотя имеет индульгенцию: ее уважаемая коллега Ахматова когда-то сказала, что для филологов нет запретных слов.
— Ну мама! Марья наша Семенна искусница! — сердито и беспомощно воскликнула родительница. — Истинная Кузнецова: сказала — сделала!
