Пожалуй, единственным местом, где в нашем районе можно купить нормальную рыбу, был небольшой крытый рыбный рынок, куда любил захаживать и мой бывший супруг, виртуозно запекавший сибаса в соли. Туда мы и отправились с Климом после плотного завтрака и пары чашек крепкого кофе.
Лето в городе, конечно, наказание, с этим трудно спорить — раскаленный асфальт, пыльная листва, смог и выхлопные газы. Но сегодня я этого почти не замечала. Мы с Климом пошли пешком, чтобы не крутиться в ставших совершенно неудобными для проезда переулках, добрая половина из которых вообще теперь была закрыта для транспорта. У здания Замоскворецкого суда стояла небольшая группа людей, что-то шумно обсуждали, и Клим хмыкнул:
— Очередной узник совести.
Я не отреагировала — политика никогда не числилась среди моих интересов, и даже то, что Руслан был вхож в самые верха власти, никак этого не изменило.
— Ты постоянно оглядываешься, — заметил Маянцев, пройдя еще метров триста, и я поняла, что он прав.
Сделав пару-тройку шагов, я то и дело смотрела то налево, то направо, а то и вовсе оборачивалась назад, оказывается, это со стороны очень заметно.
— Никак не могу отвыкнуть.
— Я же сказал — с тобой ничего не случится. Писем ведь больше не было?
— Последнее было перед тем, как я улетела, но оно так и валяется в машине, я его даже не вскрыла. Мне его прямо в машину и подбросили. Представляешь, к появлению этих писем я в конечном итоге привыкла, а головой крутить продолжаю.
Он как-то естественно и легко приобнял меня за плечи:
— Обещаю, что скоро все закончится.
— Закончится — когда Невельсона найдут и вернут туда, где он должен находиться! — вырвалось у меня непроизвольно, и Клим остановился:
— Похоже, время разговаривать настало.
— Ты о чем?
— Варя, мне сложно помогать тебе, не зная всего. Мои люди тычутся по углам, как котята в корзинке. Без информации невозможно ничего гарантировать, а информацией владеешь только ты. Но почему-то никак не решишься поделиться со мной — я не внушаю тебе доверия?
Мы стояли посреди тротуара, как два столба, и редкие прохожие вынуждены были огибать нас. Похоже, это никого особенно не удивляло, я же за три года во Франции отвыкла от этой чудесной московской привычки останавливаться прямо там, где посетила мысль, не отходя в сторону, а потому взяла Клима за рукав и отвела к стене здания, вынула сигареты, закурила и сказала:
— Ты прав. Ты абсолютно прав, я должна тебе все рассказать. И про доверие больше так не говори. Ты сейчас единственный человек, которому я доверяю.
В глазах Маянцева мелькнуло выражение облегчения — похоже, он боялся, что я не произнесу эту фразу.
— Тогда… тогда мы пойдем все-таки за рыбой, вернемся домой, и я буду готовить, а ты — сидеть рядом и рассказывать, — решил он.
— Совместим, так сказать, приятное с полезным?
— Обязательно.
От принятого решения мне стало вдруг легко и спокойно, как будто я сбросила тяжелый рюкзак, мешавший мне идти дальше. Верно говорят — когда решаешь разделить тревогу с кем-то, все сразу же упрощается.
Будь верен текущей мысли и не отвлекайся.
Я, поджав под себя ноги, сидела в кухне на стуле, курила уже пятую сигарету и рассказывала Климу историю моих непростых взаимоотношений с Лайоном Невельсоном. Не скажу, что этот монолог давался мне просто — воспоминания то и дело заставляли умолкнуть и прикусить губу, чтобы не расплакаться. К счастью, Клим, занятый приготовлением лосося, довольно редко поворачивался ко мне лицом и потому не мог уловить этого. Я не люблю быть слабой, не люблю демонстрировать кому-то уязвимые места…
— Понимаешь, я была уверена, что выиграла, что он надежно изолирован на долгий срок — я все для этого сделала, я даже сумела добиться, чтобы его не экстрадировали, а судили здесь. Можешь представить, на какие верха понадобилось залезть? Я успокоилась и попыталась начать жизнь заново. Правда, для этого пришлось уехать, чтобы даже мелочи не напоминали… Ты прости, что я об этом говорю, тебе, наверное, не очень приятно слушать о чувствах к другому мужчине…
— Почему же? — отозвался Клим, помешивая в глубокой сковороде зеленую стручковую фасоль со сливками. — Мне приятно знать, что ты способна испытывать чувства, ведь, глядя на тебя, невозможно даже подумать об этом.
