— Варя, для юриста ты иногда подозрительно наивна. Ты что же, всерьез думаешь, что начальник колонии поторопился доложить о произошедшем в его епархии куда-то выше? Да он сунул в шредер все протоколы с твоими подписями в тот самый момент, как вы с Мельниковым покинули территорию колонии, еще даже ворота до конца не закрылись. Неужели ты этого не понимаешь? Ведь он будет первым, кто слетит со своего насиженного места. Кто будет копать себе могилу?
— Ты что хочешь сказать? Что эту ситуацию можно как-то замять? Как?
— Да просто. Ведь есть этот лже-Невельсон, вот и пусть сидит дальше. Судя по всему, у него нет никаких родственников, вообще никого, кто мог бы его опознать — собственно, потому и прокатило это все у Невельсона. А с деньгами ему и в колонии хорошо сидится, это же понятно.
Я умолкла, раздавленная железной мужской логикой. Собственно, мне практически нечего было возразить — Клим все правильно сказал, а я дура, идиотка, надо было хоть копии документов тихонько сделать. А так у меня нет ничего, кроме… Стоп, ничего, кроме тех снимков, что я сделала с личного дела Невельсона до того, как приехало начальство.
— А если у меня есть доказательства? Есть люди, которые могут подтвердить, что человек в колонии — не Лайон Невельсон? Если я предоставлю эти доказательства и свидетельские показания? Тогда что?
Маянцев вздохнул, затушил сигарету и вернулся к разделочному столу:
— Ты, похоже, из тех, кто вообще не разбирает дороги, когда видит цель. С одной стороны, это хорошо — для бизнеса, например. Но для жизни… — Он покачал головой и принялся плотно заворачивать края пергаментного пакета, скрепляя их степлером. — Варя, ты пойми — докажешь ты, и что? Невельсон где-то в Москве, в любой момент он изменит внешность — и ты ни за что не успеешь понять, что это он тебе на шею удавку набросил. Насколько я понял и насколько навел справки, этот господин не остановится ни перед чем, и в этом похож на тебя. Так что поздравляю, противник, конечно, достойный. Но я повторяю свой вопрос — и что? Дальше что? Всю жизнь оглядываться? Не иметь возможности вздохнуть свободно? Чего ты добиваешься?
— Справедливости.
Клим изумленно отложил в сторону степлер и посмотрел на меня, словно проверяя, я ли произнесла это слово.
— Справедливости? — повторил он. — Справедливости? Где — здесь? В стране, где деньги решают большую часть проблем? Где прав тот, кто сильнее? Справедливости?
— Если ты так не любишь эту страну, зачем живешь здесь? — игнорируя его вопросы, на которые у меня не имелось ответов, зато совпадала точка зрения, спросила я.
— Я живу здесь, чтобы хоть что-то изменить, чтобы хоть как-то помочь тем, кому могу. Хотя бы тем, что не беру и не даю взяток, не участвую в откатных схемах, понимаешь? Я здесь родился, и здесь мое место. Ты, судя по всему, думаешь примерно точно так же — раз вернулась из устроенной и спокойной французской жизни.
Я молчала. Клим шевельнул сейчас то, что я тщательно скрывала от самой себя. Да, я не могу жить нигде, кроме этой страны — какой бы она ни казалась кому-то другому. И даже то, что искать справедливости здесь можно десятилетиями и так и не доискаться, не могло заставить меня любить ее меньше. А встретить человека уровня Маянцева, разделяющего мои взгляды, вообще казалось сказкой и неслыханной удачей.
— Пушкин, кажется, сказал: «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство», — процитировал Клим, убирая конверт с рыбой в духовой шкаф и выставляя температуру и время. — Я, собственно, имею право разделить мнение великого поэта — я здесь родился. И не уеду, как бы плохо здесь ни стало.
— Мы постепенно скатились в какой-то квасной патриотизм, — улыбнулась я.
— А это все от твоих поисков справедливости. Но дело в другом. Варя, нужно чувствовать момент, когда пора остановиться. И вот сейчас он настал. Я не имею права тебе указывать, но ты сама неглупая женщина, обдумай мои слова. Ты ничего не сможешь доказать, и даже если вдруг докажешь, то сделаешь хуже только себе.
Я сочла за благо не развивать эту тему дальше, просто согласно кивнула головой, но в душе твердо знала — нет, я не остановлюсь, я должна вернуть Невельсона за решетку. Туда, где ему самое место.
Обед удался, что называется, на славу. Клим оказался отменным кулинаром, и приготовленный им лосось просто таял во рту, источая умопомрачительный запах. Мы позволили себе по бокалу белого вина, такого легкого, что, казалось, в нем совершенно нет алкоголя. К разговору о Невельсоне больше не возвращались, нашлось немало других интересных тем. Клим внезапно разоткровенничался и рассказал о том, как погибла его сестра, связавшись с компанией наркоманов.
