Да, эта свадьба была веселой, несмотря ни на что. После непрерывного пути («Уже восьмая ночь! Уже Одноглазая вновь смежает свое веко!») люди отдыхали не только телом, душой отходили. Нет, не все еще потеряно для них, детей Мамонта, если вот совсем еще юная дочь Серой Совы и отцовский запрет презрела, и свой Род оставила ради их молодого охотника. Пусть же счастлива будет! Пусть побольше сыновей Мамонта принесет в их общину! Они, изгои, еще найдут себе пристанище, такое, где и нежить их не достанет, и благосклонность предков и духов-покровителей вернется… Да и где она, кстати, эта самая нежить? Быть может, и осталась там, откуда явилась, – в Проклятой ложбине? Так оно и есть, не иначе…
В этот вечер, под защитой Огненного круга, проходя в Священном танце вокруг костра и напевая свадебные песни (пламя низкое и поют вполголоса: лучше слишком не рисковать, но и не лишать же храбрую Туйю и ее жениха этой радости!), все верили: да, так оно и есть! Даже Арго, ритмично хлопающий в ладони (барабана не было, но он чувствовал: связанные с ним духи – здесь, у костра!). Словно уже вот она, их новая родина! Словно и идти уже никуда не нужно, и не легкие шалаши, что будут брошены завтра поутру, окружают их, а настоящие жилища, в которых пройдет не один год… И лишь Колдун не разделял эти надежды, хотя и не показывал вида, – зачем? Пусть отдохнут, раз уж так получилось… Пока лишь он один знал, что настигло Туйю на ее пути…
Вступая на избранную тропу, Туйя не пренебрегла предостережениями колдунов: стебли и клубни дикого чеснока были при ней, вместе с оберегами, вплетенные в косы, перевитые с кожаным шнурком на шее. А лепестки белого цветка она прикрепила каплями смолы к своей одежде, к шапочке. Нава – лишь она одна знала замысел Туйи – показала ей узор. И Огненный круг научила строить.
«Каждую ночь! Помни: каждую ночь! Иначе к твоему жениху придет не та Туйя. И не для радости».
И еще кое-что объяснила Нава: как быть, если нежить все же явится.
Первая ночь прошла спокойно. Звуки – были, не одни лишь привычные шумы и шорохи ночного леса. Другие, незнакомые. Она знала: бояться не нужно, она защищена. И не испугалась: с головой укрылась своим плащом и заснула. Потом – целый день по следу детей Мамонта, скрадывая свой след, уклоняясь от случайных встреч, и все же быстрее, как можно быстрее, чтобы догнать. Никто не потревожил ее и на втором ночлеге, и на третьем. А вот на четвертую ночь…
Туйя торопилась как только могла. Замечая признаки свежего следа, она даже перестала слишком заботиться о том, чтобы скрыть свой. («Хорошо, что местабезлюдные. Никого не встретила. Слышала, конечно, каких-то охотников, да они меня не слышали и не видели. А то, чего доброго, убить бы пришлось!» Колдун только головой покачал в ответ.) И все же надежды нагнать детей Мамонта в пути или достичь их стоянки раньше, чем сядет солнце, не оправдались. Но и провести еще одну ночь, от заката до самого рассвета, в одиночестве, когда желанная цель так близка, она уже была не в силах. Решила идти, пока виден след, такой отчетливый; его же и скрыть никто не пытается, да и как скроешь? Движется целая община, и немалая. Она переждет только самый глухой час, когда и самый ясный след можно пропустить.
(«Как же ты могла?! И зачем?» – с досадой спрашивал Колдун. «На обереги надеялась. А еще больше на то, что вот-вот до вас доберусь».)
После захода солнца ночь сгущалась быстро: засыпающая Небесная Старуха поздно появляется в небе. В прежние дни Туйя выбирала ночлег уже на закате солнца, – так колдуны учили охотников, так настойчиво советовала ей Нава. Но теперь она шла и шла вперед, по горячему следу, заметному даже в сгущающейся тьме. Заметному не только для ее острых глаз: теперь она явственно обоняла след знакомых запахов стойбища; стопы ее и сквозь мокасины ощущали тропу, проложенную совсем недавно…
И все же долго идти не пришлось. Чем плотнее сгущалась тьма, тем явственнее смыкалось вокруг девушки иное, невыразимое словами.
